заплакала, все ее тело дрожало от страха.
Мэгги.
Я вспомнил, как Бьянка со своими приспешниками держали меня в плену.
Я вспомнил, что они тогда со мной проделывали.
Нет, настоящего зла они девочке, похоже, еще не причинили. Пока.
– Да, – произнес холодный, лишенный эмоций голос Мэб. Видение начало медленно таять. – Ты видел свою дочь – такой, какая она сейчас. Даю тебе слово. Никаких фокусов, никаких подлогов. Все как есть.
Сквозь тающее изображение я посмотрел туда, где стояли в ожидании Мэб и моя крестная. Лицо Леа было печально. Глаза Мэб под капюшоном сузились, превратившись в две зеленые щелочки.
С минуту я молча смотрел на них. Холодный ветер раздувал полы их плащей. Я смотрел на них, в глаза двух древних сидхе, полные знания о темных, порочных вещах. Я понимал, что ни ребенок из видения, ни человек, лежавший на столе, не значат для них ровным счетом ничего. Я понимал, что если моя сделка с Мэб состоится, то, вполне вероятно, и сам окончу свою жизнь на этом самом столе.
Само собой, поэтому Мэб и показала мне Мэгги: чтобы мною манипулировать.
Нет. На этот раз не так. Она показала мне Мэгги для того, чтобы я абсолютно ясно понимал, какой выбор мне предстоит сделать. Конечно, это не могло не повлиять на мое решение, но, когда ты сталкиваешься лицом к лицу с неприкрытой правдой, иначе и не бывает.
Не знаю, можно ли вообще манипулировать кем-то с помощью правды.
Наверное, это можно назвать просветлением.
Пока я смотрел на тускнеющий образ моей дочери, страх исчез.
Если я закончу так же, как Слейт, если такова цена, которую нужно заплатить за безопасность моей дочери, – что ж, так тому и быть.
И если я буду проклят до конца моих дней, потому что ради Мэгги мне пришлось сделать нелегкий выбор, – что ж, так тому и быть.
И если мне придется умереть жуткой, долгой и мучительной смертью ради того, чтобы у моей дочурки появился шанс выжить…
Так тому и быть.
Я крепче сжал рукоять невыносимо тяжелого бронзового ножа.
Я осторожно придержал Ллойда Слейта за лоб, чтобы он не дергался.
И перерезал ему горло.
Это была быстрая, чистая, но все-таки смерть, не менее эффективная, как если бы я отсек ему голову топором. Ничто так не уравнивает, как смерть. Нет никакой разницы, как вы попадете на тот свет. Важно – когда.
И почему.
Он не сопротивлялся. Только испустил вздох, словно от облегчения, и его голова повернулась набок, как будто он уснул. Не слишком красиво, но и не сцена из кровавого ужастика. Не грязнее, чем у вас на кухне, когда вы готовите отбивные на многочисленную компанию. Большая часть крови стекала в желобки на поверхности стола; касаясь камня, она, казалось, превращалась в ртуть и разбегалась по вырезанным на боковинах и опорах письменам, отчего те словно загорелись серебром в призрачном лунном свете. Зрелище пугало и завораживало одновременно. Кровь буквально гудела от энергии; и письмена, и камень, и воздух вибрировали от этой мощи.
Две стоявшие у меня за спиной сидхе не спускали хищных ледяных глаз с умиравшего Рыцаря, который их предал. Даже не глядя на них, я понял, когда все закончилось. Обе испустили негромкий вздох… удовольствия? удовлетворения? признательности? Я не могу подобрать для этого подходящей характеристики. Обе явно отдавали себе отчет, насколько важна эта смерть, но никакого сострадания к погибшему не испытывали. Жизнь вытекла из его искалеченного тела на Каменный Стол, и они вели себя сообразно торжественности события, проявляя к нему уважение сродни благоговению.
Я стоял молча, и кровь капала с бронзового ножа у меня в руке на землю у моих ног. Дрожа от холода, я смотрел на убитого мной человека и пытался понять, что мне полагается испытывать по этому поводу. Скорбь? Пожалуй, нет. Он был сукиным сыном высшего разряда; и будь у меня шанс убить его в открытом бою, я бы наверняка им воспользовался. Раскаяние? Тоже нет. Я оказал ему услугу, убив его. Выбраться из той ситуации, в которую он сам себя загнал, не представлялось для него возможным ни самостоятельно, ни с чьей-либо помощью. Радость? Нет. Точно не радость. Удовлетворение? Почти нет, разве что оттого, что это, по крайней мере, позади.
Если честно, я не чувствовал почти ничего, кроме холода.
Спустя минуту, а может быть, и час Леанансидхе подняла руку и щелкнула пальцами. Из тумана так же бесшумно, как уходили, возникли слуги, подняли то, что осталось от Ллойда Слейта, и вместе с его телом снова растворились в тумане.
– Вот, – вполголоса сказал я Мэб. – Я свое дело сделал. Теперь очередь за вами.
– Отнюдь, детка, – произнесла Мэб устами Леа. – Твое дело только начинается. Но не бойся. Я – Мэб. Скорее звезды обрушатся с небес, чем Мэб нарушит свое слово. – Она чуть склонила голову набок, в сторону моей крестной. – Я посылаю с тобой этого наставника на последнюю твою битву, сэр Рыцарь. Моя фрейлина – одна из самых могущественных у Зимы, уступающая по силе только мне.
С губ Леа слетел ее собственный, более теплый, текучий голос:
– Моя королева, в каких рамках мне дозволено действовать?
Мне показалось, что я увидел, как сверкнули в лунном свете зубы Мэб, когда губы Леа ответили:
– Можешь ничем себя не связывать.
Рот Леа скривился в широкой, опасной улыбке, и она отвесила Зимней Королеве низкий поясной поклон.
– А теперь, мой Рыцарь, – произнес голос Мэб, и она снова повернулась ко мне, – посмотрим, как вернуть силы в твое истерзанное тело. И я сделаю тебя своим.
Я поперхнулся.
Мэб небрежно махнула рукой моей крестной, и Леанансидхе поклонилась.
– Я здесь больше не нужна, детка, – прошептала Леа. – Но буду готова выступить по первому твоему зову.
В горле у меня пересохло настолько, что я едва сумел выдавить из себя ответ:
– Мне нужны те вещи, что я оставил у тебя в саду, и как можно быстрее.
– Разумеется. – Она кивнула, отвесила поклон и мне, а потом, сделав несколько шагов назад, словно растворилась в тумане.
И я остался наедине с Королевой Мэб.
– Итак, – неловко начал я, – полагаю, я должен… пройти какую-то церемонию?
Мэб шагнула ближе ко мне. Сейчас она была более или менее обычного роста, ничего огромного или подавляющего. Нет, даже заметно ниже меня. Стройная. Но двигалась она с такой абсолютной уверенностью, что ни у кого бы не возникало ни малейших сомнений относительно того, кто из нас хищник, а кто –
