И, значит, все дальнейшее надо понимать так, что пьеса написана на основании показаний Анны Вырубовой.
— Да кто написал-то? — спросил я.
— Разве вы не знаете? Граф Алексей Толстой в сотрудничестве с одним тут «профессором истории» Щеголевым.
* * *
И вот началось.
Никакого, разумеется, «заговора» не оказалось. Это название только гнусный предлог, чтобы оправдать себя в своих собственных глазах, оправдать человеку, продавшему свое перо и несомненный талант тем, кто грязные перья покупает.
А все дело в том, что графу Алексею Толстому приказали рассказать распутинскую историю над еще не закрывшейся могилой трагической императорской четы. И его сиятельство поручение принял и написал. Что ж? «Орден Хамовников» существовал во все века и рекрутировал своих верных во всех слоях общества.
Впрочем, нужно быть справедливым даже в негодовании. Толстой не посмел бросить в императрицу той грязью, которой ее одно время забрасывали. Эротический мотив в пьесе отсутствует.
* * *
В сущности пьесу следовало бы назвать «Заговор Пуришкевича». Все остальное в конце концов есть только подготовление к этой сцене, т. е. к убийству Распутина. Она поставлена в точности по запискам покойного Владимира Митрофановича. И поставлена хорошо. Пуришкевич даже похож, и до известной степени уловлена его персональная манера, его нервная жестикуляция. Но, к сведению дражайшего актера, он не был брюнетом, а скорее рыжеватым.
Хорош Юсупов. Он не похож персонально. Но он взят, как красивый экземпляр старого. В особенности когда он появляется в начале пьесы в военном мундире, в погонах, от него без карикатуры веет чем-то гвардейским. На сцене и великий князь Дмитрий Павлович, который изображен без издевательства. Много сил потратил актер Монахов, чтобы дать образ Гришки Распутина. Но ничего не вышло. Он играет, и хорошо играет, мужика пьяного, распутного. Большого наглеца, но умного и хитрого. Но он совершенно не передает той таинственной силы, которая должна же была быть в этом человеке, раз он мог завладеть императорской четой. А без изображения этого хлыстовского колдовства, даже оставив в стороне боль и негодование, которые вызываются некоторыми сценами, непонятно вообще все.
Актриса, играющая императрицу, менее других издевается над ней. Она изображает ее стареющей женщиной, больно чувствующей свои года, безумно любящей своего мужа и фанатически, истерически, но все же героически преданной тому, что она считает своим долгом. Издевательски звучал бы английско-немецкий акцент, с которым она говорит по-русски, если бы этот акцент не был уловлен тонко. Но издевается над несчастной императрицей не кто другой, как автор. Дело в том, что идея предательства или, вернее, сепаратных переговоров с Германией идет от темных кругов, окружающих Распутина. Через Митьку Рубинштейна, за деньги, Распутину приказывают убедить императрицу. Но она сопротивляется, она не хочет. Тогда Гришка вдруг употребляет свою власть и кричит:
— Не хочешь? На колени! Бей сорок поклонов!!!
И вот женщина-императрица, какая бы она ни была в известном понимании, истерически больная, но все же женщина тонкая и по-своему властная, вдруг, упав на колени, начинает бить «сорок поклонов» перед грязным мужиком при медленно опускающемся для вящего эффекта занавесе.
Алешка Толстой! Ты, который придумал эту мерзость на потеху ржущей толпе, подумал ли ты о том, что когда-нибудь темная сила, которой обладал Григорий Новых, может добраться и до тебя, и горько заплатишь ты тогда за унижение тех безответных, что уже защищаться не могут?
* * *
Все это ничто перед тем, что они сделали с государем! Просто ногти впивались в бархатную ручку кресла. Они изобразили его каким-то рыженьким простачком, говорившим с каким-то нестерпимым бытовым акцентом.
И кресло жгло, и хотелось устроить невероятный скандал, орать, кричать, бежать туда вот к рампе, на середину театра, остановить спектакль.
— Врете!.. Он не был таким. Я знал его и говорил с ним!.. Лжет мерзавец Алешка!
Тридцать лет с плеч долой и бокал горячего шампанского, может быть, я так бы и сделал. Но если шампанское легко достать в СССР, то и в социалистическом раю не течет река годов — обратно…
И я досмотрел пьесу.
* * *
О публике.
Одета она серо, бедно. Так сказать, по-третьеклассному. Есть кое-где туалеты получше, но общий фон жалкий. По национальному составу достаточно евреев, но подавляющее
большинство все же русское.
Ее психология? Трудноуловима. Это сфинкс безглазый, хотя у него две тысячи глаз. Когда императрица била поклоны под нагло опускающийся занавес, они смеялись.
Но кто «они»? Ведь те, что чувствовали болезненное сжатие сердца, те не смеют говорить. Можно отметить одно: огромный интерес, жгучий интерес этой толпы ко всему, что касается царя и царицы. Это трагическое чувство и эксплуатирует Толстой, чтобы делать сборы. В Москве эта же пьеса идет ежедневно в трех театрах разом. И всегда полно.
Что их влечет? Желание ли посмотреть, как издеваются Над ушедшими властителями, или, наоборот, хоть на сцене Увидеть то, что ушло?.. Шапку Мономаха, двуглавого орла, Царский дом, прежнюю, жизнь?
Обоюдоострая это вещь такие пьесы, господа хорошие!
* * *
— Пойдем ужинать?
— Пойдем.
Вот ресторанчик, который открыт до трех-четырех часов утра. Масса народу. Огромная стойка. Столики беспорядочно расставлены. Публика весьма, можно сказать, смешанная, масса дыма, много света и много шума. Довольно грязно.
Мы насилу нашли свободный столик. Но не успели заказать себе «блины со сметаной», как какой-то человек попросил позволения присесть. Мы разрешили. Он был еще молодой, так нечто среднее между шофером и механиком. Впоследствии оказалось, что он электротехник.
Не успел он присесть, как его отыскал другой. Этот был немолодой, совершенно какой-то растрепанный и несуразный. Он спросил:
— Ну как же, есть?
Молодой ответил:
— Да нет, хозяин говорит, вышла вся.
Но тот заволновался:
— Как так можно — вышла!
И озабоченно пошлепал куда-то. А молодой сказал нам:
— Я ему нарочно сказал. Зашибает он больно. Только — довольно! Третьего дня пили, вчера пили, сегодня пили… надо ж конец когда-нибудь?
Но конца не вышло: несуразный таки притащил графинчик.
Присел и он к нам. Молодой, нечего делать, согласился пить водку. Тогда оба стали к нам приставать неистово, чтобы и мы пили, — они, мол, угощают. Упрашивание происходило в деликатной форме, как только умеют угощать русские, и потому трудно было отказываться, но все же мы решительно отказались. Они все-таки налили нам по рюмочке, и мы все-таки отказались.
Тогда они выпили вдвоем — и раз, и два, и три. И, наконец, несуразный сказал мне:
— Какой, могу спросить, вы национальности?
Я ответил, улыбнувшись:
— Той же, что и вы, — русский.
Но он хитро подмигнул мне уже опьяневшим левым глазом:
— Нет-с, не проведете!.. Хорошо по-русски говорите, а только вы не русский.
— А кто же?
— Это вам самим известно. Или швед вы, или англичанин… А вот они (он показал на моего спутника) из немцев.
Я рассмеялся:
— Это вы потому, что мы водки не пьем?
— И по тому, и по другому. Что мы русские, мы — дураки… А вы вот… Да, так и надо! Вы умницы! Знаем мы вас… Вы нашу Россию вот этак сгребете (он показал кулаком, как я сгребу Россию), — и англичане, и шведы, и немцы… вы народ стоящий. Да-с… А мы что? Русскому человеку выпивать надо!..
Тут перебил другой, тоже уже пьяневший, электротехник:
— Надо, надо!.. Только уж очень шибко… Как бы опять в милицию не попасть… Они вот как запьют (он показал на несуразного), так уж до последнего… Домой ничего не принесут!
Несуразный сказал:
— И сгребут они Россию, сгребут… Какие люди были!.. Я вот поваром служил у князей… (тут он сказал одну очень громкую фамилию).
Электротехник пояснил:
— Они отменный повар… И теперь иной раз зайдут, так им все предоставляют: только сделай майонез, сабайон…
— Да-с, — продолжал повар, — а где все это? А вот вы — вы швед!.. В какой компании служите? По делам тут? Покупаете что-нибудь или, может быть, по электричеству? Так вот они электротехник!
Электротехник сказал:
— Да я теперь, действительно, опять работаю. Могу.
— А то что — запивали? — спросил я.
Он ответил, как-то по-детски улыбнувшись:
— И запивал, и другое было. Знаете, там, на Владимирском.
Я сказал важно:
— Знаю…
Он продолжал:
— Так это меня затянуло, хуже водки. Верите, по пять суток не выходил. Ну, теперь баста! Больше не играю. Был хозяином, теперь поступил мастером. Все равно, буду работать!
Пьяный повар опять стал приставать:
— Англичанин вы и есть!
