его, как стрела, било прямо в цель. Кончив раз свою проповедь, он воскликнул:
– Мне мало вашего внимания, – я хочу, чтобы в сердце своем вы почувствовали всю свою мерзость… Пусть тот из вас, кто сознает свой грех, подымет правую руку!
Все сделали это, и падре Рокко в исступленном порыве воскликнул:
– О, мой Господь, где меч Твоих архангелов, чтобы отсечь эти руки, так часто осквернявшиеся подлостью, воровствами, убийствами!
Слушатели были, действительно, ворами и разбойниками, и именно эту паству любил смелый монах.
Раз улицы Неаполя – его народные кварталы, выведенные из себя, взволновались и поднялись, как один человек. Падре Рокко узнал, что против них посланы войска… Он бросился к командовавшему ими и властно приказал ему остановиться.
– Я ручаюсь и за народ, и за короля. Его Величество подтвердит мой приказ, а народ я успокою и без вас.
Потом он явился ко дворцу. Его знали все. Первые слова его, когда он увидел Фердинанда, были:
– Король, твой народ не виноват…
– Как не виноват, когда он отказался подчиняться моему повелению?
– Да, потому что повеление твое сообщено ему обманщиками, которым он не верит, от которых не ждет ничего доброго… Я сам ему объявлю – и ручаюсь, что, когда я крикну: да здравствует король! – все шапки полетят в воздух…
Король согласился. Рокко пошел на площадь.
– Ребята, – спросил он, – у вас уже есть вождь?
– Нет, – кричала толпа.
– Ну, выберите меня!
Его избрали с восторгом…
– A теперь, дети, из этого не нашего места – сами посмотрите, – и он указал рукою на дворец, – здесь, король, – там дворяне, пойдем на Санта – Лючию[95] и обсудим дело, как следует.
Через час восстание было прекращено.
Народ верил Рокко. Зато, когда хотели раз ввести несправедливо налог на хлеб, тот же падре Рокко опоясался мечем и пришел к Фердинанду.
– Я сегодня поднимаю народ против твоего министра.
– За что?
– Ты приказал обложить налогом последний куль хлеба у бедняков?
– Нет, мне говорили о хлебе из Портичи и Поцуоли[96]…
– A сказали ли тебе, что это и есть именно хлеб, который едят бедные?
Король рассмотрел дело, и налог был отменен; но падре Рокко было этого мало, – он потребовал смены министра.
– Ему, ведь, не верят, и от этих пор в каждом его поступке будут видеть угрозу народу.
Король колебался, но за Рокко стоял стеною весь Неаполь, и Фердинанд уступил.
Биографы падре Рокко признают, что уменьшение грабежей и разбоев на узких улицах старого города было следствием проповеди этого неутомимого апостола. Часто ночью в кварталах, где до тех пор звучали бесстыдные песни и наглый хохот, – вольные артели воров начинали петь псалмы после проповеди Рокко и, вслед за ним, уходили домой обновленными.
Чтобы послушать знаменитого монаха, кардиналы и герцоги являлись в эти душные кварталы и мешались с толпою черни. Таким образом, часто на площадях народных бархатные мантии и страусовые перья, золотые цепи и украшенные рубинами шпаги пестрели среди грязных масс полунагих оборванцев, и еще чаще красная сутана кардинала алела рядом с запачканным в крови плащом какого – нибудь калабрийского разбойника[97].
В те времена в простонародных улицах пооткрывались по сараям и подвалам сотни крохотных и жалких театриков, развращавших толпу. Пьесы, которые здесь ставились, были омерзительны по бесстыдству. Самые грубые желания и дурные поступки здесь возводились в величайшее достоинство. Насилие, грабеж, обман славились, как добродетель. Не было таких пороков, которым не поучала бы эта сцена. И падре Рокко являлся сюда. Прерывая спектакль, он без церемонии расталкивал актеров и, с распятием в руках, начинал с подмосток сцены свое обличительное слово. Над ним пробовали смеяться, но смех, ведь, был и его оружием. Потом смолкали, и, когда речь его становилась вдохновенной, слушатели плакали навзрыд.
Для борьбы со страстью к игре, разорявшей население, падре Рокко шел в самые грязные харчевни и кабаки. Раз в воровском квартале он увидел у пустой стены толпу собравшихся разбойников. Они играли в карты. Рокко подошел тихонько, и они еще не успели оглянуться, как он и карты, и ставки живо забрал в карман. Один из игроков бросился на него с ножом, и, не ударь его по руке стоявший около носильщик, жизнь и апостольская деятельность падре Рокко на том бы и покончились.
– Это на моих бедных! – улыбнулся он, как будто ничего не случилось.
Рокко был самым усердным посетителем самых ужасных вертепов порока. Его кошелек, и кошельки его покровителей были всегда открыты, и если несчастные люди из таких вертепов желали вернуться к честному труду, падре Рокко не успокаивался, пока не спасал их из ада. В этих ужасных местах появление падре Рокко производило глубокое впечатление. Падшие люди, мужчины и женщины, обнимали его колени, целовали его руки и рыдали, когда он обращал к ним свое дышавшее милосердием и надеждою слово. Величайшею радостью Рокко было спасение погибших душ. Его очень часто видели, как он вез спасенных им в им же устроенное убежище. Молодежь и каммористы смеялись ему вслед, кричали: «браво, святой отец, посмотрите, какую овцу он подцепил для своей кельи», – но падре Рокко, исполненный внутреннего счастья, оставался невозмутим. Точно так же он собирал брошенных детей, сирот, заблудившихся. Часто нищие отдавали ему своих мальчиков и девочек. Он никогда не отказывался от этого «добра». Он ухитрился, сам не имея ничего, открыть до семнадцати приютов.
Раз король Карл III, отправляясь на охоту, встретил падре Рокко.
– Куда ты, падре Рокко? – спросил его величество.
– Туда же, куда и ты, государь. Я, ведь, тоже и охотник, и рыбак. Я ищу свою дичь и ловлю свою рыбу в подвалах, на церковных папертях, в трактирах и на площадях. Только я наполняю свою котомку скорее, чем вы – вашу.
Разбойники в горах Авеллино негодовали на него. Они решили покончить с ним. Падре Рокко услышал об этом и вдруг явился в ущелье к их костру.
– Вот я! Вы хотели меня. Я готов умереть…
Дело кончилось проповедью, а проповедь – тем, что он вернул их всех к честной жизни, добившись у короля помилования для них.
Воровство, разбои и убийства практиковались в глухих и отдаленных кварталах Неаполя, вследствие царившей на них по ночам темноты. После заката солнца не смели ходить даже по лучшим улицам и площадям. Падре Рокко убедил короля приказать дворянам, посланникам, духовенству, купцам освещать свои дома снаружи. Что касается старого города, – города воровских закоулков, то Рокко развесил там образа Мадонны и Распятия в небольшом расстоянии один
