Читаем без скачивания Неизвестные страницы истории советского флота - Владимир Шигин

Тем временем на верхней палубе тоже пытались отдраить неподдающийся люк. Вспоминает бывший главстаршина сверхсрочной службы Владимир Юшин: «…Когда я прибежал к люку восьмого отсека, там уже были капитан 3-го ранга Рубеко и лейтенант Петров. Они изо всех сил пытались открыть люк, но это не удавалось. По приказу Рубеко побежал в нос за кувалдой. Когда вернулся, обнаружил, что из-под люка идет горячий воздух. Кто-то из офицеров сказал, что это поступает в отсек воздух высокого давления. Несмотря на то что начали стравливать воздух, люк не поддавался. Сколько прошло времени, я не помню, но люк мы все же открыли».

Самостоятельно смогли выбраться из отсека лишь четверо. Первым перевалился через комингс люка мичман Ермакович. Срывая маску ИДА, прохрипел:

— Скорее! Там все вповалку!

За ним с трудом выбрались еще трое: главстаршина Колойда, матрос Теплов и главстаршина Ильченко. Когда Ильченко выбрался на верхнюю палубу, швы на его животе разошлись и он рукой поддерживал вываливающиеся оттуда внутренности… Пятый — матрос Фатеев — не смог выбраться и упал обратно в отсек.

— Быстрее, ребята! — командовал спускающимся в дымящееся нутро отсека Рубеко. — Дорога каждая секунда!

Вниз прыгнули сразу восемь. В отсеке был дым и сплошная тьма. Отовсюду слышались стоны и хрипы. Начали вытаскивать отравленных наверх. Вынесли пятнадцать. Их положили прямо у люка. Прибежали матросы и офицеры из других отсеков — те, что вышли ранее. Вынесенных из восьмого буквально выворачивало наизнанку. Они уже ни на что не реагировали, а лишь хрипели и натужно стонали. Что могли сделать прибежавшие на помощь? Умирающих укутывали одеялами, давали нашатырь, делали, как умели, рот в рот искусственное дыхание. Увы, все было уже бесполезно. Много позднее медицинские эксперты установят, что дышавшие более трех часов угарным газом люди в момент выноса находились уже в состоянии клинической смерти: падала сердечная деятельность, останавливалось дыхание, в центральной нервной системе шли необратимые процессы. Но даже тогда, когда подводники восьмого начали умирать один за другим, товарищи все равно боролись за их жизни. Более двух часов продолжались отчаянные попытки вырвать из лап смерти хотя бы одного. Но вот стих последний сдавленный стон. Умерших снесли в кормовую надстройку.

Чудом оставшийся в живых матрос Николай Теплов так писал в своей объяснительной записке о пережитом: «В момент тревоги нес вахту в седьмом. Когда начался пожар, из восьмого начали бросать нам ИДА. Было много дыма. Затем скомандовали: „Быстро в восьмой“. Стали перебегать. Капитан-лейтенант Ясько кричал: „Всем включиться в ИДА!“ Я добежал до переборки девятого отсека. В это время потух свет. По качке мы чувствовали, что лодка всплыла, и начали отдраивать верхний люк, но он не поддавался. Кто работал, быстро расходовали кислород и падали вниз. Били кувалдой, не помогло. Начали задыхаться. Кто-то открыл воздух высокого давления, но и это не помогло. Затем воздух перекрыли, а потом включили снова. Слышал, что кто-то наверху пытается открыть люк. Было очень жарко. Я добрался до камбуза и начал обливать себя водой, стало чуть легче. На ощупь нашел аккумуляторный фонарик. Осветил отсек. Все лежали. Сверху услышал голос: „Потерпите! Стравим воздух и откроем!“ Некоторые уже лежали не шевелясь, другие, задыхаясь, кричали. Из девятого тоже слышал голоса. Подполз и прокричал, что живых у нас уже мало. Потом хотел снова ползти к камбузу и воде, но в это время услышал крик: „Люк открыт! Выходите!“ Первым выбрался кто — не помню, потом Колайда, потом Фатеев и я…»

Из воспоминаний капитана 2-го ранга запаса Станислава Посохина: «Капитан-лейтенант Лисин А. И., штурман лейтенант Петров П. Н. и рулевой-сигнальщик старшина 1-й статьи Чекмарев Л. В., находясь на верхней палубе в районе восьмого отсека, пытались открыть сверху входной люк отсека. Но через клапан стравливания свистел воздух. В восьмом создано противодавление клапаном подачи воздуха в отсек. Привод люка не поддавался. В отсеке задыхались и погибали от окиси углерода и других газов наши товарищи. Они из последних сил стучали по приводу люка чем-то металлическим. Люк не открывался. Через открытый патрубок свистел воздух. К двум часам ночи люк восьмого был отдраен. Первым на надстройку с помощью товарищей вышел в изолирующем аппарате боцман Ермакович П. С., за ним поднялись еще двое — все в масках ИДА-59, третьим поднимался старшина 1-й статьи Ильченко Ю., но не удержался и рухнул вниз. Товарищи подняли наверх живого Ильченко Ю. Спустя несколько минут в входной люк стали передавать потерявших сознание, беспомощных подводников и укладывать их на матрацы. Сменяя друг друга, вышедшие на кормовую надстройку, делали пораженным искусственное дыхание, согревая их своими телами и укрывая их одеялами. Среди 16 человек на палубе лежал врач, капитан медицинской службы Арсений Мефодьевич Соловей. Но никто не знал, что вынесенные наверх подводники уже давно находились в состоянии клинической смерти. К трем часа ночи 9 апреля на кормовую надстройку вышли 19 подводников из 9 отсека. Их спас командир отсека капитан-лейтенант Геннадий Симаков. Четыре часа 19 подводников находились в задраенном 9 отсеке. Их существование обеспечивали регенеративные установки и только высокая воинская дисциплина и личный пример офицера спасли жизнь укрывшимся в 9 отсеке. Старший помощник командира капитан 2-го ранга Ткачев В. А. доложил, что из 120 человек погибли 30. В отсеках остались тела 14 офицеров, старшин и матросов. 16 лежали на матрацах в кормовой надстройке, укрытые одеялами. Командир приказал уложить тела погибших в выгородки надстройки. К 7 часам утра на носовой надстройке дремали на матрацах 40 человек. В ограждении на мостике расположилось не более 15 офицеров и старшин, остальные 40 в первом и втором отсеках. В живых осталось 95 человек».

Командир девятого Геннадий Симаков

В недрах восьмого остались еще два погибших: мичман Леонид Мартынов и Леонид Деревянко. Найти их так и не смогли. Скорее всего, задыхаясь, они спустились в трюм, чтобы облить себя водой, наверх же выбраться уже не успели.

Тем временем в сражение с угарным газом вступил кормовой девятый отсек. Из восьмого туда же просачивался смертоносный смог. В девятом под началом капитан-лейтенанта Г. А. Симакова было девятнадцать старшин и матросов. На всех лишь восемь исправных изолирующих аппаратов.

И снова вспоминает Геннадий Алексеевич Симаков: «…Едва я проскочил из восьмого в девятый, командир по „Каштану“ приказал никого больше из отсека в отсек не пускать. Дверь немедленно задраили. Я посчитал людей в отсеке. Всего оказалось 19 человек. Аппаратов ИДА было лишь четыре да четыре ИП-46. Старшина отсека старший матрос Олейник (за рассудительность и грамотность мы все называли его по имени-отчеству — Иван Васильевич) сказал мне: „Товарищ капитан-лейтенант! Вы весь черный!“ Я провел рукой по лицу, рука была черной от сажи. Спустился в душ девятого, ополоснул лицо, и меня начало рвать. Самочувствие было препоганое. Кое-как выбрался обратно. Так как чувствовал себя очень плохо, то поставил на связи Кириченко, а сам присел на диван. Мутило, вскоре начали стучать из восьмого, рвались к нам. Запросил мостик. Оттуда подтвердили: „Никого не пускать, потому что надо любой ценой сохранить кормовой отсек“. Я спросил: „А как же люди?“ Ответили, что их будут выводить через верхний люк восьмого. Я поставил матросов у двери носовой переборки, приказал держать ручку, вставить болт, никого не пускать, а дверь взять на барашки. Слышал голос Коли Ясько. Он тоже что-то говорил своему личному составу, успокаивал людей.

Когда стали отдраивать люк восьмого, кто-то дал воздух в отсек, наверно, сдали нервы. Это была большая ошибка. Если бы ее не было, люди бы все спаслись. Ведь на стравливание воздуха ушло несколько часов и только тогда смогли открыть люк. За это время все дымом и надышались… Кто дал воздух, мы так и не узнали. Да и какая теперь уже разница! Мы слышали по характерному свисту, что воздух идет в отсек. Стучали им в переборку, кричали, чтобы этого ни в коем случае не делали, доложили командиру. Затем я написал записку и через переборочный стакан передал ее в восьмой. Там ее приняли и, наверно, прочитали, так как вскоре подачу воздуха прекратили. Затем снова дали. Я думаю, что этим воздухом пытались дышать.

В отсеке мы пробыли долго, думаю, часов восемь-девять. Постепенно прибывал дым. Люди начали задыхаться, начали терять сознание. Несколько раз перезаряжали РДУ. Затем услышали, что в восьмом отдраили люк. Доложил. Командир приказал готовиться к выходу, выходить через восьмой, оставить добровольцев для осмотра отсека. Собрал людей, объяснил задачу. Тем, кто чувствовал себя хуже, дал немного подышать в ИДА, чтобы восстановили силы. Отдраили дверь в восьмой. Из нее, как из преисподней, черные клубы дыма. Выходили организованно. Для осмотра отсека и закрепления со мной остались старшина 2-й статьи Филимонов, старшие матросы Олейник и Пронуза. Все трое включились в ИДА, так как должны были выходить со мной последними. Я и Олейник надели ИДА. Остальные без них. Прорывались на верхнюю палубу так: построились в ряд по одному, стоящий первым набирает в рот воздуха, прекращает дыхание и через открывающуюся дверь в восьмой, а там по трапу через люк наверх, а очередной быстро закрывает дверь и ждет своей очереди. Так выскочили все девятнадцать. Осмотрели отсек в последний раз, закрепили по штормовому штатное имущество и, задраив за собой дверь, вышли на верхнюю палубу. Вышел наверх последним, гляжу, а по всей палубе ребята наши из восьмого лежат. Отовсюду хрипы такие, стоны, как рыдания. Увидел там и друга своего Колю Ясько. Было очень тяжело, ведь мы с Колей и учились вместе, и служили, дружили десять лет. Откачивали их как могли. Не думаю, что это делалось профессионально, ведь доктор погиб. И хотя все очень старались, спасти не смогли никого…»