горожане, не поднялись на крепостные стены. Мало кому из ростовчан удалось спастись бегством. И по зову митрополита Филарета закрывались ростовчане в церквах и соборах, дабы там переждать горькие дни. Ан не удалось спастись и в святых местах.
Враг оказался беспощаден к православным христианам, к мирянам. Поляки разбивали двери храмов, врывались в них, убивали беззащитных россиян, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков.
Митрополит Филарет — с немногими усердными горожанами, с множеством женщин и детей — укрылся в Успенском соборе за мощными каменными стенами, за железными вратами. Он не помышлял сдаваться на милость врагов, в нём проснулся воин, воевода, коим слыл в бытность Фёдором Романовым в миру. Знал Филарет свою участь и смерти не боялся, но причастился Святых Тайн и стал вместе со священниками исповедовать и причащать всех горожан. И все пели. Псалом звучал мощно. Полные голоса не скрывали чувств верующих. В них звучали и страх перед испытанием и мужество — дух не сломлен. Знали верующие, что Иисус Христос с ними, что вместе начнёт восхождение в райские обители и в сады Сиона.
— Благословите ноне Господа Предвечного все рабы Господни, стоящие в доме Господнем во время ночи...
...Вознесите руки ваши к Святилищу и благословите Спасителя...
В какое-то мгновение Филарет вспомнил провидицу Катерину и спросил Бога: «Миротворец всего живого, зачем посылаешь новое испытание?» Но в сей же миг сумел подавить крик отчаяния. Филарет понимал, что его Судьба начертана Всевышним и до последнего своего дыхания смертному не дано её изменить. Он увидел спасение души в смирении и мужестве, в борьбе со слабостью духа и плоти, в твёрдом стоянии перед лицом врага.
— Господи, имя Твоё вовек! Господи! Память о Тебе в род и род. Ибо Господь будет судить народ свой и над рабами своими умилосердится! Аллилуия!
Последние слова митрополита Филарета потонули в грохоте. В крепкие соборные врата били мощными таранами. Удары были так сильны, что от сотрясения воздуха гасли свечи. И лопнули, развалились железные врата.
Филарет вознёс молитву о спасении душ:
— В день, когда я воззвал, Ты услышал мя, вселил в мою душу бодрость... — Но пение его оборвалось, когда он увидел, что в храм ворвались поляки. И Филарет крикнул: — Православные россияне, встретим смертный час с именем Господа Бога на устах! — И, взяв в руки тяжёлый серебряный подсвечник-шандал с горящими свечами, поднял его над головой, сошёл с амвона навстречу врагам.
А резня мирных россиян уже началась. Озверевшие поляки и изменники переяславцы рубили и кололи всех, кто встречался на их пути, убивали стариков, женщин, детей. Филарет крикнул переяславцам гневно:
— Окаянные, побойтесь Бога! Вы же не еретики! — И, устрашая шандалом, стал их теснить. — Опомнитесь! На кого руку подняли! — кричал Филарет.
Мужики огрызались, но попятились, испугались гневного и бесстрашного митрополита.
В сей миг к Филарету ринулись поляки, схватили его и потащили из собора. На паперти скопом сдирали с него святительские одежды, стащили сапоги и погнали с соборного двора. Переяславцы уступали полякам дорогу. Филарет снова им крикнул:
— Россияне, зачем святителя отдали на поругание!
Но поляки, подталкивая Филарета в спину прикладами ружей, выгнали его на дорогу и повели из города на Московскую дорогу. Кто-то из них по пути накинул на плечи свитку из веретья, другие поляки разгоняли с дороги ростовчанок, кои пытались спасти митрополита. И вот уже Ростов позади, а впереди дорога, на которой мокрый снег был перемешан с грязью.
Скорбный путь Филарета продолжался несколько дней. Поляки не спешили, рыскали по деревням, грабили селян. Филарет слал ворам и убийцам анафему и, полный презрения к ним, шагал по грязи, под снегом и дождём неведомо куда. И с каждым днём митрополит ощущал, как слабеет его плоть и как прирастают духовные силы. И вновь в нём вспыхнула вера в предначертание ясновидицы. В какой раз судьба милостиво сберегла ему жизнь. И он больше не сетовал на Бога, что подвергал его испытаниям, он свято поверил, что сказанное ему в пору соловьиной весны в подмосковном лесу сбудется. Надо лишь быть терпеливым и стойким. И никакое нашествие врагов не в силах нарушить предначертания Всевышнего.
Тяжким был путь от Ростова Великого до Тушина. Но Филарет находил силы думать не только о себе, но и о русских людях. Он пытался понять, почему россияне, всегда склонные к милосердию, озверели в эту смутную пору, ожесточились сердцами. Никогда ещё не было на Руси подобного, чтобы православные христиане гнали по грязи, по снежной замети, как безгласную скотину, ни в чём не повинного перед ними священнослужителя, пожилого человека. Его подгоняли прикладами мушкетов, толкали в спину и били плетьми по спине, защищённой тонкой пестрядинной свиткой. И лишь в посаде Троице-Сергиевой лавры нашёлся добросердый человек и посоветовал Филарету:
— Отче владыко, скажи своим кустодиям-нелюдям, кто ты есть. Сей же миг в карету посадят и повезут к царю Дмитрию.
Филарет отвернулся от доброхота. Он понял, на что намекал неведомый монах. Митрополит знал, что избавится от мытарств, от поругания, от многих других мучений. Да и как посмеют кустодии гнать по грязи, по снегу босого и голого, ежели он есть родственник царю Дмитрию, есть племянник царя Ивана Грозного по первой его жене Анастасии Романовой. И Филарет хотел было в минуту слабости воспользоваться советом неизвестного добродетеля. Но тут же осудил себя сурово. Но монах проявил настойчивость. Да была в том у него корысть. Надеялся он получить от самозванца чин архимандрита Троице-Сергиевой лавры, как захватят её воины Яна Сапеги. А они уже осадили её. И монах не хотел упустить удачу, дабы выслужиться перед самозванцем. В ночь после Покрова дня он ускакал из посада в Тушино. Там он разыскал знакомого бывшего поповича Ваську Юрьева, напомнил о себе: «Никодим я, служил у твоего батюшки», — и рассказал о Филарете. Юрьев уже подвизался близ Лжедмитрия II и возглавлял казённый приказ — лицо влиятельное.
— Гонят поляки да несведые переяславцы из Ростова владыко Филарета. Так он же — и ты, Василий, сие запомни — дядей царю Дмитрию доводится. Дядей! — И Никодим значительно посмотрел на Ваську. — А посему идём к царю, и пусть своим повелением пошлёт меня с каретой в Троицу-посад. Да чтобы одежды святительские дали, потому как владыко голым и босым гонят!
— Ой, лихая твоя голова, спасибо! Да мы тут, Никодимушка, мигом спроворим карету и тройку. Ещё и поезд соберём для
