Джим выходит из тюрьмы и воссоединяется с Изабел.
Как язвительно выразился один обозреватель, «Грязные игры» источают ностальгию по тем временам, когда террористы были людьми, выглядевшими и одевавшимися, как мы, с узнаваемыми англосаксонскими именами. Тем не менее этот фильм достоверен в том, как он раскрывает – с почти нестерпимой болью – факт исчезновения радикальных левых из нашей политической и идеологической реальности. Оставшиеся старые левые радикалы – словно вызывающие сострадание живые мертвецы, рудименты другой эпохи, странники, не находящие себе места в чужом мире. Неудивительно, что Редфорд подвергся нападкам консерваторов за сочувствие к террористам. Этот достоверный аспект фильма (а также романа Нила Гордона, по которому он снят) проявляется не только в преимущественно сочувственном изображении бывших «синоптиков», но и, особенно, в замечательных деталях повествования, таких как длинные подробные описания жизни подполья (например, способов проверить, нет ли за тобой хвоста и уйти от возможных преследователей, или создать новую личность и т. д.).
Что касается самого движения Weather Underground, то нужно подчеркнуть, что «Синоптики» не стояли на стороне террора после 1968 года и не были ответственны за регресс политики, за ее сползание в Реальное грубого действия: их акции были направлены на разрушение зданий, а не убийство людей (ограбление Мичиганского банка совершила отколовшаяся группировка после формального роспуска «Синоптиков»). Их часто обвиняют в крушении левых в США, лишении их поддержки широкого спектра недовольных масс и даже в том, что ими манипулировало ФБР, но такая критика упускает суть. То, что «Синоптики» прибегли к насилию, было отчаянной попыткой отреагировать на неспособность организации SDS («Студенты за демократическое общество») мобилизовать людей и остановить войну во Вьетнаме. Иначе говоря, провал левых уже тогда стал очевиден: насилие «Синоптиков» было симптомом этого провала, его следствием, а не причиной. Если уж искать ошибки в деятельности «Синоптиков», то в самой их организационной структуре и практике. Например, «коллективы синоптиков» практиковали сексуальную ротацию: все женщины в них должны были заниматься сексом со всеми мужчинами, кроме того, женщины имели сексуальные связи с другими женщинами, поскольку моногамные отношения считались контрреволюционными. Дело не в том, что эта сексуальная практика была «слишком радикальной» – напротив, такой регулируемый промискуитет хорошо соответствует сегодняшней вседозволенности и страху перед «излишней» привязанностью. Считая, что они подрывают буржуазную идеологию, «Синоптики» в действительности просто закладывали основу ее поздней капиталистической стадии.
«Грязные игры» дают слабину, когда затрагивают этот аспект деятельности «Синоптиков», который наиболее проблематичен для нас сегодня: их решение встать на путь насилия. Хотя фильм явно симпатизирует леворадикальной идее, его основной тон – отвержение пути насилия в терминах взросления, перехода от юношеского энтузиазма (легко превращающегося в жестокий фанатизм) к зрелому осознанию того, что есть вещи вроде семейной жизни и ответственности перед своими детьми, которые не должны нарушаться никакой политической идеей – или, как говорит главный герой своей бывшей любовнице: «У нас есть ответственность помимо Идеи. У нас есть ребенок». При таком прочтении «Грязные игры» – это, как писали об одноименной книге Нила Гордона, «le roman des illusions perdues» («роман об утраченных иллюзиях»)23.
Но действительно ли такое упоминание взросления, семейной ответственности и прочего означает нейтральную аполитичную мудрость, выступающую ограничением нашего политического участия, или же это способ, которым идеология вмешивается, не давая нам до конца проанализировать тот политический тупик, в который мы зашли? Этот второй вариант представляет собой не скрытую попытку оправдать насильственный террор, а обязательство проанализировать и оценить его сам по себе. Давайте представим, что у Джима нет детей: проблема стратегии «Синоптиков» все равно бы существовала. Без такого рода радикального самоанализа мы в итоге поддерживаем существующий правовой и политический порядок как рамку, гарантирующую стабильность нашей частной семейной жизни. Неудивительно, что в юридическом плане «Грязные игры» повествуют о правовой реабилитации героя, его стремлении стать нормальным гражданином, которого бы не преследовало темное прошлое.
Однако и тут все гораздо тоньше. Нельзя не восхититься той мифической атмосферой, в которой происходит окончательное воссоединение Джима и Мими, особенно в романе: в их встрече есть некая этико-метафизическая потребность, как в финальной встрече Лося Мэллоя и Вельмы в шедевре Рэймонда Чандлера «Прощай, моя красавица». Когда Джим и Мими едут друг к другу в уединенный домик посреди леса на берегу озера, в романе используется гениальный повествовательный прием: их путешествие запечатлено в виде нескольких коротких электронных писем, которые они пишут поочередно, однако он описывает подробности ее путешествия, а она – его, как будто вся поездка координируется неким таинством. Поэтому неудивительно, что, когда бывшие любовники наконец встречаются, их воссоединение представляется вневременным, как момент вечности: разрыв более чем в двадцать лет с момента их последней встречи просто исчезает. Влюбленные словно входят в такую точку вечности, где прошлое и настоящее непосредственно накладываются друг на друга.
Эта история заканчивается славным этическим поворотом, когда образуется пара – не пара Джима и Мими, а пара Бена Шульберга (журналиста-расследователя, который разоблачил Джима Гранта) и Ребекки Осборн (дочери Джима и Мими, усыновленной честным агентом ФБР). Хотя может показаться, что фильм следует стандартной голливудской формуле создания пары, отклик у зрителя вызывает тема этического теста. Кто в нем проверяется? Не Джим и не Мими (которая, сперва бросившись бежать в Канаду, разворачивает лодку и возвращается в США, чтобы сдаться и спасти Джима), а сам Бен, решающий в финале не публиковать сенсацию о том, что Ребекка была дочерью Джима и Мими, и тем самым доказывающий, что заслуживает ее.
Таким образом, тема семьи мобилизуется для заполнения разрыва, что позволяет фильму (и нам, его зрителям) избежать трудной темы насилия, его оправданности или неприемлемости. Ясно, что беспощадная абсолютная приверженность насильственной «террористической» борьбе может быть обоснованно легитимирована в стране, находящейся под жестокой оккупацией или диктатурой: скажем, если боец французского Сопротивления во время Второй мировой войны сказал бы своим соратникам, что собирается отказаться от борьбы против немцев, потому что повзрослел и осознал свою ответственность перед семьей, то его шаг вовсе не был бы этически самоочевидным. В хорошо известном отрывке из работы «Экзистенциализм – это гуманизм» Сартр использовал дилемму молодого человека во Франции в 1942 году, разрывающегося между долгом помочь своей одинокой больной матери и долгом вступить в ряды Сопротивления и сражаться с немцами. Эта дилемма не имеет априори правильного решения: молодой человек должен взять на себя полную ответственность за свой выбор. Таким образом, дело не в том, что Идея имеет приоритет и что выбор в пользу семейных обязательств равносилен моральному предательству. Дилемма реальна, и способа избежать страданий не существует.
Выйти из malttukbakgi
Итак, где же мы стоим сегодня? Возможно, даже не просто стоим, а изогнувшись весьма специфичным образом. Рядом
