вино Либпоэтесса, ни траминер с фруктовой нотой, ни кернер, ни серое бургундское, ни айсвайн, или кабинетные вина. Следопытский дух не давал ни времени, ни желания расслабиться и заняться сторонними делами.
Дом Кернеров в Майнце я нашел без особого труда. Сильвия Кернер встретила меня радушно, как старого знакомого и даже как коллегу своего мужа. Мне сразу же подумалось, что значит рекомендация, которая открывает все немецкие двери. Самое приятное было то, что Сильвия Кернер была, как говорится, в теме.
– Мне особенно приятно познакомиться с вами, поскольку вы с родины великого Пушкина. Два великих русских – поэт А. Пушкин и композитор Н. Римский-Корсаков – подхватили это событие, и на камне истории культуры был высечен иероглиф, навсегда запечатлевший мысль о противоестественной кончине Моцарта; особых слов благодарности заслуживает и Игорь Бэлза: это он при не очень-то благоприятных обстоятельствах ещё в 1953 году воскресил события прошлого!
Мне оставалось только улыбаться и кивать головой.
– Что касается последних лет, то с полной определенностью можно говорить о кризисе моцартоведения. Все неясные вопросы, в своё время сформулированные моим мужем Дитером Кернером, Дудой и Дальховом, либо остались без ответа, либо – без каких-либо контраргументов – были отнесены в область пустых домыслов.
– Вы правы, фрау Кернер, – согласился я и добавил: – Док тор Гунтер Дуда с его посмертной маской Моцарта крепко держит оборону этой пяди земли, сотканной из аргументов и фактов. Не всё так ясно с так называемой «лебединой песней» – «Реквиемом».
Нужно идти не по зыбкой почве предположений, а реальных фактов. Когда спустя год после смерти своего мужа я передала Вольфгангу Риттеру все собранные им материалы о Моцарте, то его поразило не столько их количество, сколько детальные медицинские заключения, которые могли выйти только из-под пера врача-токсиколога, хорошо знакомого с проблемой.
Посудите сами. Только продолжительность жизни больного – ещё одно обстоятельство, которое должно было бы поставить в тупик последователей «почечного» тезиса. Если бы Моцарт ребенком перенес гломерулонефрит, так и не излечившись полностью, то совершенно точно, что он не прожил бы после этого более 20–30 лет, тем более работая в полную силу до самого конца. Средняя продолжительность жизни пациента с хроническим гломерулонефритом составляет сегодня около 10, самое большое 15 лет. По данным ученого Сарре, даже в наши дни после 25 лет хронического нефрита в живых остается всего лишь 12 процентов больных, а что уж говорить о временах Моцарта, когда и условия жизни, и гигиена, и медицинские знания были неизмеримо скромнее, нежели сегодня! В высшей степени маловероятно, чтобы Моцарт был каким-то исключением, подтверждающим правило. А чудовищный объем его продукции, составляющий ровно 630 опусов, около 20000 исписанных нотных страниц, – лучший контраргумент против «апатии, летаргии, хронического и длительного заболевания почек», не говоря уж о нагрузках, которые ему пришлось перенести за время многочисленных путешествий, не прекратившихся даже в последний год жизни. И это ещё не все! У пациентов, умирающих от хронического заболевания почек, значительные отеки в конце чаще всего не наблюдаются. У Моцарта же именно финальные опухоли были проявлены настолько резко, что их заметили даже профаны.
Таким образом, трактовка последней болезни Моцарта, если выбрать путь хронического заболевания почек, встаёт перед дилеммой: острые терминальные отеки, если на то пошло, можно ещё вписать в картину острого нефрита, но тогда эти проявления едва ли будут совместимы с симптомами, давшими о себе знать за недели и месяцы до смерти во всём их объёме.
И заметьте: нигде ни слова о жажде, об этом обязательнейшем симптоме любой хронической почечной недостаточности! Тем не менее, есть немало ещё приверженцев «почечного тезиса», попадаются они и в свежей периодике.
Дитер Кернер, заново рассмотрел «тезис отравления» в моцартовском, 1956 году, ибо стремительная, острая «симптоматика почек», в смысле токсического ртутного нефроза, приводила к убедительному согласию с уже существовавшими подозрениями на интоксикацию (отравление). Моцарт, сам – как свидетельствует дневник Новелло – считавший, что он отравлен – то же подтверждают Немечек и Ниссен, – ещё при жизни заклеймил своего соперника Сальери словечком «убийца».
Окончательный вывод Дитера Кернера о том, что Моцарт отравлен, настолько убедил Вольфганга Риттера, что он предпринял дальнейшие исследования, направленные в первую очередь на поиск предполагаемых преступников.
– Вы считаете прежний круг возможных «погубителей Моцарта»: тайные организации, композитор Сальери – тупиковым?
– Время доказало что Моцарт не мог стать жертвой масонов, то есть своих же братьев по ложе. Это абсурд! Или то, что Антонио Сальери же сразу после смерти Моцарта попал под подозрение как бесспорный преступник, о чем свидетельствовали многочисленные слухи. Таким образом, до последних дней моцартоведение ограничивалось этим кругом потенциальных преступников, совершенно игнорируя другие фигуры. Соглашаясь со своим мужем и следуя за ним, я постоянно в курсе этих открытых вопросов. Кстати, Вольфганг Риттер, благодаря материалам и выкладкам Дитера Кернера, обнаружил здесь для себя много нового, что проливало свет истины на смерть Моцарта. Он не только убедился в том, что Моцарт был отравлен, но и нащупал возможные мотивы этого преступления и соответствующий «круг преступников».
– То есть любителям музыки Моцарта да и всему миру будут сообщены новые открытия по поводу этой загадки века?
– Да, коллеги моего мужа обещали, что опубликуют решающие аргументы в пользу версии об отравлении Моцарта, а также обнародуют новые аспекты и разного рода обстоятельства, которые заставят более серьезно задуматься о причинах устранения композитора Моцарта, а главное – в иной проекции покажут ближайшее окружение австрийского гения.
Фрау Кернер порывисто встала и подошла к окну, за которым густой стеной стояли деревья дивного сада.
– Позвольте, я закурю, – сказала она: – Вы курите?
– У меня Кэмэл, – сказал я и полез в карман.
– Вот и прекрасно, – сказала она. – Значит, никто из нас не будет в претензии.
– Да, совсем забыл, фрау Сильвия, – спохватился я, – у меня для Вас от господина Гунтера Дуды пакет с бумагами.
– Он мне звонил. Спасибо, благодарю вас, – кивнула она и жадно затянулась дымом легкого ароматного табака.
Походив по гостиной и остановившись напротив меня, она стала рассказывать:
– После неожиданной смерти моего мужа Дитера Кернера, а случилось это в одном из госпиталей, я растерялась, озабоченная одним вопросом: что делать дальше? Я тоже доктор медицины, но тут особый случай. В общем, я привела в порядок архив мужа и передала многие записи Вольфгангу Риттеру. Он был настолько ошеломлен архивом герра Дитера, что, как он сам признался: прочитал и ахнул – настолько они с ним оказались близки в своих разносторонних научных интересах. Вольфганга Риттера поразила его блестящая работа о Парацельсе, а
