Но, пробивая дорогу многострадальному детищу — роману «Доктор Живаго» — порой сомнительными путями и средствами, Б. Пастернак, как уже сказано, боролся не только за свое место на литературном Олимпе и связанные с этим выгоды. А так это нередко вольно или невольно выходит у автора книги. Его творение было выстрадано опытом жизни, имело непреходящую духовную ценность. Это и составляло живую сложность происходившего.
Освободительной устремленностью своего труда автор «Доктора Живаго», безусловно, опередил многих литературных современников, работавших с ним рядом. Исполнил свой высший долг художника и человека.
Между тем в политическом смысле, как уже сказано, «Доктор Живаго» достаточно нейтрален. Роман о любви, праве на счастье и свободе человеческого выбора в любых обстоятельствах эпохи, при любых режимах. А не только при советском строе. Иначе, конечно, повторюсь, автор и не рискнул бы предложить его в подцензурный журнал.
Шабаш тогдашних злоречий возбуждала пресловутая большевистская нетерпимость: «Кто не с нами, тот против нас». Плюс оскорбленное, почти крепостническое чувство — какое право имел автор книги, отвергнутой внутри страны, печатать ее за рубежом?! То, что сейчас кажется азбукой литературной жизни, выглядело тогда как государственная измена.
Б. Пастернак умер 30 мая 1960 года. А уже через считаные дни прошли обыски на квартире О.В. Ивинской и ее дочери И.И. Емельяновой. Мать и дочь обвиняли в незаконных валютных операциях — через них поступали обильные гонорары за роман «Доктор Живаго» из-за рубежа. Обе они в обход существовавших тогда валютных установлений через приезжих иностранцев разными путями получали для автора денежные суммы за якобы незаконно издаваемый во многих странах Запада роман. Деньги и финансовую переписку они передавали поэту. Носили ему, как именовалось в обвинительной стряпне, пресловутые «чемоданчики». Впоследствии Ивинская и Емельянова были реабилитированы. Поскольку получать деньги за свой труд, как заново определили органы юстиции, не является преступлением. Но до такой эпохи новых понятий еще требовалось дотянуть и перестрадать.
Тогда же были изъяты хранимые во второй семье Пастернака рукописи поэта и остаток заграничных гонораров. «Это были ужасные дни, — вспоминает в своей книге И. Емельянова. — По пятам за нами ходили агенты КГБ, отключали телефон, всюду стояли магнитофоны, было ясно, что, не решившись расправиться с ним самим, месть готовили его близким. К тому же “не охраняемым законом”, то есть нам». Ауже в ноябре закрытый суд объявил приговор — О. Ивинской 8 лет тюремного заключения, И. Емельяновой — 3 года. И обеих вскоре в арестантских вагонах отправили в места заключения.
В одном из своих стихотворений Ольга Ивинская писала:
Как ловко задумано было,Под стать сатане самому:Его — как удобно — в могилу.Ее — по закону — в тюрьму.
Разумеется, поведение Федина в истории с романом «Доктор Живаго» было соглашательским, двойственным, далеким от мужественности… Федин не вступился за своего близкого друга. Не разъяснил значение его искусства, не призвал к терпимости. И это было не только проявлениями малодушия. Многого он, видимо, уже и сам внутренне не понимал, завороженный идеологическими шаблонами соцреализма и марксистскими догмами, в утверждении которых принимал участие. В этом смысле с Фединым повторился приступ духовной слепоты, который испытывал после возвращения в СССР в последние годы жизни его учитель Горький.
Федин был к Пастернаку ближе многих. И в какой мере тут к убеждениям и предрассудкам примешивались знания частной жизни и гражданского поведения Бориса Леонидовича? Какую долю, с другой стороны, составляла опаска или оглядка на безупречность собственной официальной репутации? Желание не запятнать себя, остаться в стороне?
Вероятно, здесь было все сразу. И то, и другое, и третье. Но, прежде всего, существовала реальная сложность жизненных обстоятельств.
Вот отчего, отдавая должное Пастернаку, не следует изничтожать Федина. Создатель «Доктора Живаго», как мы знаем, даже учился у него искусству изобразительности в прозе. Гоген, скажем, если брать художественные примеры, сыграл не лучшую роль в биографии Ван Гога, но никто из почитателей Ван Гога не истребляет за это Гогена. К тому же — и во всех случаях — тогдашняя позиция Федина сколько-нибудь решающего значения не имела.
Тут еще раз хочется вспомнить Анну Ахматову. Строгий блюститель литературной чести, любившая Пастернака, она не в пример иным нынешним запоздалым сверхморалистам не сделала сколько-нибудь далеко идущих выводов из истории с Нобелевской премией Б. Пастернаку. Напротив, ее отношения к Федину оставались теплыми.
На одном из позднейших съездов Союза писателей РСФСР в начале 60-х годов мне самому однажды довелось наблюдать трогательную картинку. Руководитель Союза писателей СССР, седой, слегка сгорбленный Федин, с изяществом старорежимного кавалера вел под руку по мраморной балюстраде Кремлевского дворца царственно выступавшую грузную Ахматову. Они о чем-то оживленно по-приятельски беседовали… Жаль, что со мной не было фотоаппарата.
Выше приводилась хроника документов об отношениях Ахматовой и Федина на протяжении трех с лишним десятилетий (с 1922 года). Для меня лично эта документальная подборка, когда я ее теперь читал и в чем-то добавлял, подтвердила давний «кадр памяти».
Часть пятая.
ДУЭЛЬ ЗА СПИНОЙ ПАМЯТНИКА
… Для цельности рассказа — перечислим несколько биографических вех и событий, произошедших за это время с К.А. В апреле 1949 года за романы «Первые радости» и «Необыкновенное лето», как уже говорилось, Федина наградили Сталинской премией первой степени.
А в мае 1959 года, на шестом году «оттепели» и правления Хрущева, его поставили (то есть, конечно, «избрали»!) вместо А.А. Суркова на пост первого секретаря Союза писателей СССР.
По советским ранжирам это была министерская должность. Федину предстояло пройти через все спирали и «волчьи ямы» высшего «придворного» сановника. Даже для крупных писателей участь, конечно, не новая. В классических фигурах в России она ведет исчисление, может быть, с Державина, ставшего долголетним высоким сановником при Екатерине II. Несмотря на бессчетные свои оды Фелице, ее фаворитам и придворным, а также самодержцам и двору двух последующих императоров, выдающийся поэт в общем все-таки выдержал эту роль без большого ущерба для своего дара… Но то были, конечно, другие времена.
Ближайшие друзья и знакомые приглядывались, как Федин берет психологические барьеры. Одна из наиболее проницательных наблюдательниц, Анна Алексеевна Капица, жена выдающегося физика, 13 июля 1959 года сообщала художнице Валентине Ходасевич письмом со своей дачи на Николиной Горе, расположенной неподалеку от Барвихи: «Да, когда мы были у Ек. П. <Пешковой>, то туда пришли каторжане — в пижамах из Барвихи — Маршак и Чуковский. Ивановы привезли Ираклия <Андроникова>. Все были “добры” с Фединым. Приехал очень почтительный министр с министершей (в роли “министерши” Федин привез так до конца и неузаконенную свою любовь Ольгу Викторовну Михайлову. — Ю. О.). Ираклий гениально приветствовал Федина от имени Суркова — просто феерически. Было очень жаль, что не было Вас».
От момента, когда К.А за шуточной андрониковской маской писательского министра все чаще обращался в реального министра, а затем или вместе с тем и в «министра собственной безопасности», утекло немало воды.
Когда в мае 1959 года Федин согласился принять высший пост в Союзе писателей СССР, то при знании им собственных возможностей и строя внутренних понятий, то был рискованный компромисс. В том же романном персонаже — писателе Киянове — Ю. Трифонов косвенно обозначил и то, чего не хватило на новом посту исходному прототипу. К.А. был слишком кабинетный человек. Не хватило масштабов личности, решимости, мужества, силы воли, гражданского темперамента.
На посту руководителя Союза писателей СССР в ту сложную эпоху, бросив вожжи и согласившись играть роль зицпредседателя, во всяком случае часто, Федин, как мне кажется, занимался не своим делом. А эпоха выпала действительно крутая и взбалмошная. Общественных переломов, зигзагов и перемен. Переход от сталинизма к «оттепели» и от нее обратно к неосталинистским заморозкам. Федин был книжник, а не политик. И обращаться из художника в политикана, «торговца писчебумажными товарами», если вспомнить когда-то засевшие в натуре «отцовские начала», — это требовало все-таки противоестественного напряжения, «надрыва над собой». Он не годился быть руководителем государственного масштаба, какими, скажем, по свойствам натуры до него были прежние писательские руководители «сталинского разлива» — пламенный «комиссар» и генсек А.А. Фадеев или даже убежденный коммунист А.А. Сурков.
