— Куда ж ты, сынок? — Мать забеспокоилась. — И не погостишь?
— Некогда матушка! После, после погостить приедем. С Наташей! — уже на скаку крикнул.
В лагерь вернулся, разузнал, кого из пленных через Карачев погонят. Напросился сопровождать их. Дозволили. Всю дорогу подгонял:
— Быстрее, быстрее!
Привели Семенова Антипку к воеводе.
— Это ты, что ль слово и дело прокричал? — грозно посмотрел на писаря Михеев.
— Я, князь-барин, — в ноги повалился душа чернильная. — На него вот! — головой кивнул в Суздальцева, руки-то связаны. — На капитана нашего.
Побледнел Петр, но волнения особого не выдал. Вот паскуда! — подумал.
— На капитана своего? — изумился воевода, глянул быстро на Суздальцева. — Ну пес, сказывай свое слово. Токмо помни, поганец, доносчику первый кнут! Коли соврал, смерть тебя ждет страшная тогда.
Затрясся весь от страха Семенов. Но делать-то нечего:
— Девка, что живет у него, никакая она не дворянская дочь, а из раскольников, что в скиту том сожженном жили. И не похищали те воры ее, а с родителями она там жила. — бормотал чуть слышно.
— Откуда тебе ведомо сие, пес? — воевода взглядом впился.
— Самолично слыхал, как капитан с ней об этом переговаривался. Ой, не бейте меня, дяденька. — заплакал, забился на полу.
— Уберите — рукой показал брезгливо воевода. — в застенок его. Там допросим.
Унесли Семенова стражники, от страха совсем обессилевшего.
— Ну и что скажешь, капитан. — к Суздальцеву теперь повернулся воевода. — Слыхал, что говорит?
— Слыхал! — головой кивнул. И твердо:
— Оговор это!
— Чем докажешь? — сощурился Михеев.
— Пойман был мной на воровстве добра казенного. Ну того, что у разбойников взяли, — Ах, ты пес какой! — возмутился воевода. — И много ль взял?
— Золотишка малость. В список не включил, за пазуху спрятал, а я тряхнул его, оно и выпало. Хотел пороть кнутами, да он и проорал «слово и дело государево».
— С энтим понятно! Свое получит. А с девкой что?
— А ничего! — плечами пожал — Все как было, уже сказывал. Добавить нечего. Дочь она дворянская. Из Арсеньевых. Сам бумаги видал.
— А сейчас-то где она? — все допытывался воевода.
— Да не знаю! Уехала третьего дня. А куда не ведомо. Что я муж ея что ль? Иль барин? Она вольна ехать, куда захотит. — стараясь быть невозмутимым ответил Суздальцев.
— Уехала, говоришь? — задумался Михеев. Врет, не врет? Что делать-то? С тем-то дураком понятно. За воровство так и этак ответит. А капитана жалко!
— Значит так, — решил воевода, — покудова то ж под замок пойдешь. И плетями тебя попотчевать придется. Коль в ответчиках оказался. А я покамесь подумаю. Уведите — кивнул стражникам.
Сам спустился в подвал пытошный.
— Посторонись — махнул рукой подьячему, — сам опрашивать буду. Иди-ка принеси мне квасу что ль кувшин, жарко тут у вас. — Подьячий выскочил пулей, а Михеев ката к себе рукой поманил:
— Слышь-ка, мастер. — Палач приблизился. Замер в ожидании указаний ценных. Понял, что не спроста подьячего удалил воевода. — Тут двоих сей час пытать будем. Одного ворюгу, из писарей, так ты его не жалей. Во всю силушку приложись.
— Сделаем — кивнул палач.
— А второго, капитана нашего Суздальцева, так… — пальцами показал неопределенно.
— Понял. Токмо кровушку пустим, а сам, как огурчик останется, целехонький.
— Во-во, мастер. Это и надобно.
Тут и подьячий с кувшинчиком запотевшим вернулся.
— Вот, ваш сяство, пожалуйте.
— Давай-ка первого, — отхлебывая прямо из кувшина, распорядился воевода.
— Это какого? — поинтересовался подъячий.
— Писаришку, как его бишь, Семенова. — и палачу подмигнул.
На дыбу вздернули Антипку, он и сознание потерял. Еле водой кат отлил. Очнулся, орать даже не мог, обделался весь. Пару раз палач огрел его кнутом, во всем повинился. И в воровстве своем, и в поклепе на капитана.
Сидел воевода Михеев, нос морщил, от запахов зловонных, застеночных.
— Вот ведь, пес ты, Антипка, почто воеводу заставляешь смрадом этаким дышать. А ну-ка, кат, железом его, шиной пройдись. Может чего еще вспомнит? Ложь какую?
Не успел палач железо раскаленное поднести. Умер Антипка. От страха.
— Эк, насмердил, пес. Убирай тут за ним теперича. И сам сдох! — в сердцах бросил палач.
Воевода табачок достал. Понюхал. Надобно к моде новой привыкать. Курить пока не сподобился, так хоть в ноздрю загнать, да прочихаться. И от вонищи спасает.
— Давай, капитана, — приказал, прочихавшись.
Привели Суздальцева.
— Ну что, капитан, — начал Михеев, — кто ж та девка-то была? Дворянская аль раскольничья?
— Дворянская. Из Арсеньевых. — Петр стоял на своем твердо.
— Давай — рукой на лавку показал кату. Заголили Петра, на лавку кинули, руки связали. Палач плеть взял. Плеть знатная, дегтем промасленная, в пыли вываленная, в молоке коровы стельной вымоченная, на солнце просушенная. На конце когти звериные. Искусство кнутобойное великое. Можно так бить, что мясо кусками отваливаться будет, кости оголяя, можно с одного удара позвоночник переломить, а можно и так, чтоб удар был нежен, как дуновение ветерка, только кожу чуть покорябает, да кровь хлестать во все стороны будет. А человек сам поднимется и пойдет не шатаясь, после экзекуции на вид страшной.
— С десяток! — предупредил воевода. Взмах! Удар! Взмах! Удар! Вмиг спина у Суздальцева в месиво кровавое превратилась. Но кат ухмылялся довольный. Петр и сам удивлялся, боли-то не было особой. Ну так… ободрался вроде б. Подняли, поставили.
— А чем доказать можешь? — продолжил воевода.
— Бумага у нее была казенная. — отвечал.
— Кем дадена-то?
— Канцелярией Севской.
— Вот и хорошо. — согласился Михеев. — На сегодня будя. Слышь-ка, подьячий, отпишем в Севск, пущай подтвердят, что бумага та, была ими выписана. А ты, — Суздальцеву, — посидишь, покудова ответа из Севска не будет. И молись, капитан, чтоб то правда была. — А про себя подумал: Боле ничем помочь я тебе не смогу.
Привел таки Сафонов пленных в Карачев. Почти загнал бедолаг дорогой, так торопился. А в избе воеводской его новая напасть ждала. Подьчий шепнул, что Суздальцев, капитан драгунский ныне под следствием обитает.
— За что? — изумился Андрей.
— За девку какую-то. А боле мне не ведомо. Дело-то государево! — ускользнул подьячий.
— А повидать его?
— У воеводы спрашивай, — затворяя дверь за собой, кинул.
Пошел к Михееву. Доложился честь по чести, мол, пленных пригнали, после баталии Полтавской.
