Так я стал Ард-Ри и мужем Этайн. Казалось бы, я добился того, к чему стремился. Казалось бы, настало время мира и любви. Но червь сомнения навеки поселился в моей душе, отравляя радость и не давая спокойно спать по ночам. Я так и не успел до свадьбы спросить свою избранницу, любит ли она меня, а после свадьбы задавать подобный вопрос было глупо. А еще – страшно. Да, Бранн, ты не ослышался. Ард-Ри Коранн Мак-Сильвест, прозванный Луатлав, о храбрости которого поют по всему Пределу, на поверку оказался трусом. Я боялся услышать, что моя жена не любит меня, или, что еще страшнее, любит другого, боялся жить с этим знанием все отмеренные мне Всеблагими годы. Да и сама Этайн не давала ни малейшего повода усомниться в ее чувствах. А потом появился этот проклятый Илбрек с его наглыми ухаживаниями. Он жил здесь две луны, а я был так далеко… Конечно, твой отец убеждал меня, что все страхи напрасны, что я веду бой с собственной тенью, но…
Но не это разрывает мне сердце, Бранн. Я струсил дважды. И за второй трусостью последовало предательство…
Ард-Ри закрыл лицо руками и проговорил глухо, едва сдерживая рыдания:
– Я должен, должен был поговорить с ней прежде, чем мчаться и проверять услышанное! Я не сделал этого. «Она невиновна!» – кричала половина меня. «Торопись! – вторила ей вторая. – Ведь он Мудрый, Уста Четырех. Он не способен на ложь!» И я предал Этайн, женщину, которую любил… люблю до сих пор. Я позволил ревности взять над собой верх, позволил так легко уговорить себя… А потом она исчезла ночью из запертого подвала, погиб Гуайре Менд, мой побратим и лучший друг, и всё так явно указывало на Илбрека…
И вот теперь приходишь ты, Бранн, и подтверждаешь страшную истину. Неведомый враг обманул меня, искусно сыграл на моих страхах, втянул в кровавую войну. Всё это время я жил одной лишь надеждой: сокрушить Илбрека, повергнуть рати севера, на плечах бегущих ворваться в Дун Фэбар и отыскать там мою Этайн. Знаешь, если бы она сказала мне, что не любит меня, я молча развернулся бы и ушел. Если бы захотела вернуться ко мне – с радостью принял бы, не упрекнув ни словом, ни делом. Но вот уже близится рассвет, скоро грянет битва, в которой прольется кровь тысяч доблестных воинов. Ради чего она прольется, Бранн? И что мне делать? Как остановить это безумие и где искать мою Этайн?
– Нетрудно сказать: в Первом Пределе!
Голова. Правитель
Прошло еще два тягостных дня. И всё это время Фрэнк старательно меня избегал. Впрочем, после его триумфального возвращения между моим бывшим телохранителем и всем остальным миром словно возникла незримая стена. И имя этой стене было – страх. Суеверный ужас, леденящий сердце и разжижающий мышцы. Так не боятся человека, ибо все мы – люди. Так не боятся смерти, ибо смерть рано или поздно настигает любого из нас. Воину она улыбается с клинка противника, охотнику подмигивает желтым зрачком хищника, старику призывно улыбается с изголовья ложа… Но каждый день видеть смерть во плоти рядом, слышать за спиной ее шаги, ощущать кожей ее дыхание, или даже – упасите нас, Всеблагие! – смотреть ей в глаза и не знать: поманит ли она за собой или пройдет мимо, скользнув по тебе ледяным, всевидящим, беспристрастным взглядом…
Да, все мы теперь боялись Фрэнка. Даже я, понимая, что этим страхом причиняю ему жестокую боль. И всё-таки я ничего не мог с собой поделать и в двух случаях из трех торопливо отворачивался и спешил прочь, едва завидев вдалеке высокую фигуру в черном. Презирая себя, ругая в душе последними словами.
Благодаря Всеблагих за то, что на этот раз не придется смотреть в его глаза.
Но больше всех страдал из-за своего страха гордый Илбрек. Поначалу он изо всех сил старался показать, что не испытывает к чужаку ничего, кроме исполненного достоинства расположения одного воина к другому. На пиры и советы военные звал, торквесы золотые и богатую одежду в подарок слал, мнением о выбранном нами месте для битвы интересовался. Фрэнк отказывался от приглашений, смотрел на дары как на пустое место, а в ответ на вопрос молча пожимал плечами, разворачивался и уходил, не оглядываясь. Лаурик же, видя всё это, лишь довольно хмыкал в усы. А когда его спрашивали, отчего, дескать, Посланник так странно ведет себя, или брезгует нами, простыми смертными, отвечал: Посланник выше приязни или неприязни. Ему, наделенному частью от части Изначальной Силы, – драгоценные дары? Ему, вкусившему каплю от капли Изначальной Мудрости, – хмельную брагу? Ему, получившему слово от слова Изначального Мастерства, – боевые хитрости? Нет, почтенные, не за этим прислан он сюда. Так что не трудитесь понапрасну и верьте: когда придет час, Посланник не подведет.
И тогда Илбрек осмелел. Всё чаще и чаще, особенно опрокинув чашу-другую, он начинал рассуждать: подумаешь, Дарэг Клив! Подумаешь, Посланник! И ничего в нем такого особенного нет. Да – воин. Да – великий воин. Ну и что?! Вон, к примеру, Трен Броэнах сидит. Скажете, не воин? Скажете, не великий? Да и сам он, Илбрек Мак-Аррайд, тоже не древком копья деланный и оружие боевое не вчера в руки взял. И даже не позавчера. О ком поют барды по всему Пределу? Нетрудно сказать! Кто давно перестал вести счет головам могучих врагов? Опять-таки нетрудно! На чьем ложе спит Этайн Певунья, не сводя с избранника полного страсти и обожания взора? Кто, в конце концов, не сегодня-завтра наденет венец верховного правителя? То-то! Всеблагие – да не оставят Они нас своей милостью! – послали Своего слугу на помощь Илбреку Мак-Аррайду. Значит, кто из них двоих главнее? Ага! Всем понятно? Его ведь и зовут-то – Алый Меч. Другими словами, оружие, которое рука владельца может поднять, а может и не поднять. И самый лучший меч без хозяина ржа съест, потому как хозяин…
Впрочем, обо всём подобном будущий Ард-Ри говорил, заметно понижая голос, постоянно оглядываясь через плечо и прислушиваясь. А всё потому, что Илбрек Мак-Аррайд был гордецом и бахвалом, задирой и честолюбцем, любителем женщин и хмельного, и лишь одного за ним никогда не водилось – глупости. Понимал Лоннансклех, что плевать Фрэнк хотел как на венец, так и на того, кто его носит. А еще понимал, что в предстоящей битве все его – да и мои, что уж приуменьшать! – люди станут сражаться вовсе не из желания посадить на престол нового верховного правителя, а старого всенепременно свергнуть. Нет, они будут умирать и убивать потому, что так повелели смерть в черных одеждах и Мудрый Лаурик, в руке которого зажат сдерживающий ее поводок.
Кстати о Лаурике. В отличие от Фрэнка, он поначалу старался вести себя так, будто ничего не произошло: по-дружески заговаривал с воинами, превозносил красоту дев, подмигивал детям. Воины отвечали невпопад, девы еле слышно благодарили, не смея поднять глаза, дети постарше застывали на месте, боясь лишний раз вздохнуть, а малыши с ревом бежали прочь.
Поняв всю тщетность своих попыток, Лаурик разительно переменился. Первый среди равных стал первым над равными. В голосе его, ранее таком спокойном и мягком, зазвучали резкие и властные ноты, всё чаще даже в разговорах со мной и Илбреком он вел себя как господин, снисходящий до слуг.
Даже не слуг.
Собак.
Собак, которых надлежит сдержанно хвалить за понятливость и сурово отчитывать за тупость. Которые – даже самые лучшие – ни за что не смогут встать вровень с человеком.
Странно, но почти все в Темре приняли «второго» Лаурика с заметным облегчением. Да и то сказать: не нужно отныне измышлять глупых ответов на неожиданные вопросы, давиться неискренним, в горле застревающим смехом, даже не дослушав шутки, не нужно придумывать достойный повод для того, чтобы улизнуть. И даже смотреть – не нужно. Только и делов – дорогу вовремя уступить да в почтительном поклоне спину согнуть, бормоча под нос восхваления Четырем, Их Устам и Их Мечу.
Да, именно так. Мудрый и Герой. Уста и Меч. Черное и Белое. Беда и Смерть. И хотя многие ловили себя на подобной святотатственной мысли, в ужасе зажимая рот, Смертью они считали Фрэнка. Я же ни на миг не забывал: цвет Смерти – Белый.
