Читаем без скачивания Чаша и крест - Нэнси Бильо

Человек в шлеме, сидевший на огромной черной лошади, из оскаленного рта которой хлопьями падала пена, преградил нам путь к отступлению. Зычным голосом он отдал солдатам приказ переловить нас всех до единого. И те немедленно кинулись выполнять его распоряжение: одного за другим моих друзей грубо хватали и, заломив им руки за спину, связывали.

Я не могла понять, как это случилось, не могла поверить в то, что произошло. Сегодня у нас был шанс достигнуть цели и остаться в живых — такая возможность есть всегда. Более вероятно было, ничего не добившись, погибнуть: я понимала это и внутренне была готова ко всему. Но потерпеть неудачу и остаться в живых? Подобное просто не укладывалось в голове. Ужас охватил меня, когда до сознания дошло, что теперь я снова стану узницей Тауэра.

— Уберите труп с глаз долой, и поскорей! — выкрикнул всадник на черной лошади.

Двое крепких солдат грубо и небрежно, словно это и не человек вовсе, а куль с овсом, схватили и потащили куда-то обмякшее тело брата Освальда.

А командир их наконец снял шлем, и я увидела перед собой лорда Джона Дадли. Не прошло и двух месяцев с тех пор, как он на моих глазах арестовал и отправил в тюрьму Генри Кортни и его друзей.

Один из солдат подошел к брату Эдмунду, повернул его кругом и связал руки ему за спиной. Согнувшись чуть не пополам, мой друг сморщился от боли. Затем поискал глазами меня, нашел и снова попытался выпрямиться, не желая показывать, насколько ему плохо.

Я шагнула вперед и вышла из тени за дверью, не в силах видеть, как брата Эдмунда уводят прочь.

Заметив меня, Дадли удовлетворенно кивнул. Казалось, он нисколько не удивился.

И тут я сразу все поняла. Нас предали. И я даже знала, кто именно.

Вот так бесславно закончилось наше безрассудное паломничество к мощам святого Томаса Бекета. Начиналось оно с верой и надеждой. А завершилось не только полным провалом, но и смертью нашего предводителя. Мы могли бы утешаться тем, что пытались по мере сил исполнить священную миссию. Однако лорд Джон Дадли попытался отобрать у нас даже это.

— Ну и зачем вы пришли сюда? Вообразили, что люди короля явились осквернить кости Бекета? — гневно спрашивал он у меня, когда нас куда-то вели по темным улицам Кентербери.

Снегопад кончился. Мостовые были покрыты тонким слоем белого снега, и я ступала по четким отпечаткам копыт лошади, на которой ехал Дадли.

— Это всего лишь слухи, которые абсолютно ни на чем не основаны, — продолжал он. — Их распускают по всему христианскому миру злопыхатели-паписты, дабы замарать доброе имя его величества Генриха Восьмого. Король приказал разобрать и закрыть усыпальницу, это правда, но только для того, чтобы не потакать суевериям, граничащим с идолопоклонством. Кости перенесут в безопасное место, чтобы предотвратить преступные действия, подобные тем, что вы предприняли нынче ночью.

Я промолчала. Откуда мне было знать, что он говорит правду?

Но в одном я не сомневалась: наивно было думать, что я могу хоть что-то изменить в этом государстве. Похоже, в тот рождественский вечер в Дартфорде меня просто обуяла гордыня… Тогда я подумала было, что, возможно, именно это мне и предназначено совершить, и нет нужды встречаться с третьим провидцем. Но либо пророчества совсем ничего не значили, либо я, как это ни прискорбно, неправильно их поняла.

«Когда ворон в петлю влез — соколом пес вспорхнул с небес… Хочешь осадить быка — поищи медведика…» Сейчас слова эти были мне еще более непонятны, чем прежде.

Досада и отчаяние разрывали мне душу. Да что же за проклятая судьба такая?! Сколько страданий принесли мне эти несчастные пророчества! Я совсем запуталась и ничего больше не понимала. Но до чего же больно было сознавать собственное бессилие. Я поклялась, что если случится чудо, если Бог смилостивится и я избегну тюремной камеры и пыток, а возможно, и казни, то впредь стану вести тихую жизнь, исполненную молитвы и покаяния. Больше мне ничего не надо.

Ах, если бы можно было сейчас обменяться хоть словом с братом Эдмундом! Мы шагали с ним бок о бок, со связанными за спиной руками. Впереди ехал Дадли, повернувшись к нам вполоборота и насмешливо на нас поглядывая. От товарищей брата Освальда нас отделяло не менее дюжины солдат. Перед моим внутренним взором все еще стояла страшная картина: альбинос-цистерцианец с размозженной головой лежит на ступенях кафедрального собора в луже крови, в которую падают и тут же тают снежинки. «Господи, сделай так, чтобы кто-нибудь прибрал его бедное тело и похоронил по-христиански!» — вознесла я в душе молитву.

Дадли пришпорил лошадь, заставив ее сойти на обочину дороги, подозвал к себе молодого солдата и отдал ему какие-то распоряжения. Тот кивнул, подбежал к нам с братом Эдмундом и, грубо толкая, подвел к своему начальнику.

Остальные, то есть пятеро товарищей брата Освальда, окруженные солдатами, продолжали идти; впереди шагал мальчик, освещавший дорогу факелом.

— Спаси и сохрани вас Господи, — негромко проговорил один из монахов, когда их проводили мимо нас.

Дадли услышал это и раздраженно фыркнул.

Когда они скрылись из виду, он снова пришпорил лошадь, свернув на другую улицу. Один из солдат остался с нами и, время от времени подталкивая брата Эдмунда в спину алебардой, следил, чтобы мы оба тоже двигались в ту же сторону. Дорогу нам освещал лишь тусклый свет луны.

Что бы это значило: зачем нас отделили от остальных, куда ведут? Дадли явно задумал недоброе.

Я с трудом сдерживала нарастающий страх.

Шли мы долго — часа два, не меньше. Дома, мимо которых мы проходили, были погружены во мрак, в окнах не горело ни огонька. Жители Кентербери спали. Нас никто не видел, ни одна живая душа не была свидетелем того, как мы двигались навстречу неизвестной судьбе.

Наконец мы вошли в проем, устроенный в сложенной из камня невысокой старинной стене. Усталость, отчаяние и страх настолько измотали меня, что я уже почти ничего не соображала. Но, увидев, куда нас привели, встрепенулась. Место показалось мне странно знакомым.

Строений по ту сторону стены было меньше, чем на улице. Вдали виднелся зимний лес, на голых ветвях деревьев лежал снег. Я посмотрела налево: там маячила группа каких-то зданий. Внезапно я разглядела острый шпиль колокольни, вонзавшийся в холодное небо, и сообразила: «Да нас же привели в монастырь Святого Гроба Господня».

Из сторожки выбежал молодой бородатый мужчина и взял лошадь Дадли под уздцы. Это, конечно, был уже не тот привратник, которого я видела, когда мне было семнадцать лет.

От монастыря Святого Гроба Господня осталась едва ли половина. Новый владелец — уж не знаю, был ли это сам король, новоиспеченный епископ-протестант или же какой-нибудь пользующийся благосклонностью Генриха придворный, — уже отдал приказ о разрушении обители. Церковь снесли, а вместе с ней исчезло и помещение, где я видела портрет святого Бенедикта. Сиротливо торчала одна колокольня. Сейчас работы были приостановлены, видимо, потому что настала зима. То крыло, где располагались покои настоятельницы, а также спальни монахинь, все еще оставались нетронутыми.

Бородач, принявший лошадь Дадли, вскоре вернулся с зажженным факелом. Он и солдат повели нас куда-то по пустому коридору. Дадли с нами не пошел. Похоже, он не понимал, что значило для меня это святое место, не догадывался, когда и с какой целью я бывала здесь раньше. Этот человек вообще ничего про меня не знал. Но тогда зачем он привел меня именно сюда?

Двое мужчин остановились у двери в бывшую монашескую келью. Зазвенели ключи, щелкнул замок, распахнулись двери. Брата Эдмунда впихнули внутрь, не дав ему даже свечи. Не успела я сказать и слова, как дверь за моим другом захлопнулась.

— Сюда, — пробурчал бородач и ткнул рукой.

Меня решили закрыть в соседней келье, в той самой, где я некогда услышала пророчество сестры Элизабет Бартон.

Я отпрянула, постаравшись вырваться, и отчаянно воскликнула:

— Прошу вас, только не туда!

Но солдат проворно поймал меня за руки.

— Открывай, — скомандовал он, крепко сжимая мои запястья.

Я заскулила от боли.

Бородач открыл дверь. Солдат втолкнул меня в келью. Руки мои были связаны за спиной, поэтому я упала прямо на живот. Охапка старой соломы смягчила удар, иначе я в кровь разбила бы лицо.

Дверь захлопнулась. Я осталась одна в полной темноте. Ну конечно, ведь я прекрасно помнила, что в этом помещении нет окон.

— Помоги мне, Дева Мария! Господи Иисусе Христе, спаси и помилуй меня! — взмолилась я, извиваясь на соломе.

Но помощи не было. Я подтянула коленки к животу и заплакала, как испуганный ребенок. В той самой келье, где десять лет тому назад я наблюдала, как на полу корчится юная монахиня, теперь почти в том же положении корчилась я сама.