Весли, стоявший возле судового компаса в нескольких шагах от нее, вздрогнул, как будто она ударила его. Штурман научил ее песенке о тюлене, который превратился в человека и влюбился в девушку, но затем вернулся в прежнее состояние только потому, что хотел спасти ее, когда она тонула. Кэтлин расстроилась и поплакала над этой печальной сказкой. Увидев слезы, Весли сбежал вниз с посеревшим мрачным лицом, но, узнав о причине расстройства, повернул назад, фыркнув от возмущения. Один из моряков предложил ей попробовать забраться на мачту. Снова одетая в удобную тунику и штаны, Кэтлин ухватилась за ванты и легко поднялась наверх. Большая высота, на которую она забралась, сделала корабль крошечным. Быстрые и захватывающие дух движения судна принесли ей ощущение полета. На какой-то момент ей показалось, что она парит в воздухе такая же свободная, как чайки, летающие под бурлящей мантией облаков. Кэтлин услышала донесшийся снизу голос Весли.
— Снимите ее, — приказал он моряку. — И если вы еще раз подвергнете мою жену опасности, последние минуты вашей проклятой жизни будут не очень приятными, так как я спущу с вас шкуру.
Кэтлин назло ему хотела остаться наверху, но все же спустилась, обеспокоенная участью члена команды. Вечером, сидя за столом в каюте напротив Весли, она поймала себя на том, что смотрит, как его руки, большие и сильные, но в то же время ловкие, вращают ножку бокала с вином. Кэтлин призналась себе, что молчание Весли делает ее несчастной. Ее возмутило, что он оказывает влияние на ее настроение, что может заставить ее чувствовать все, что ему захочется, но поделать с собой она ничего не могла. Свирепо взглянув на Весли, Кэтлин увидела, что он, спокойный и невозмутимый, сосредоточил все внимание на бокале. Ее выдержка лопнула, как туго натянутая струна арфы.
— Весли.
Он поднял на нее чистые, непроницаемые глаза.
— Если у тебя есть какие-то проблемы, я бы предпочла, чтобы ты говорил, а не играл в молчанку.
— А о чем говорить? — спросил он тихо. — Разве есть темы, которые не заставляли бы нас вцепляться в горло друг другу?
— Мы люди, а не пара рычащих волкодавов.
— Хорошо. О чем бы ты хотела поговорить?
«Обо всем, — подумала она. — О делах древних народов. О людях Клонмура. О цвете солнца, поднимающегося над утесами. Об ураганах, кометах, черной магии». С чувством тоски она вспомнила темы, которые они обычно обсуждали.
— Можно начать с Алонсо, — произнесла она наконец.
Его плечи напряглись.
— Да, действительно, ведь для меня это самая любимая тема.
— Я рассказала тебе о нем.
— Похвали себя за честность.
Ей было ненавистно это ужасное выражение его лица, боль, которую он не мог скрыть. Против воли она почувствовала к нему щемящую нежность, но, несмотря на это, заявила:
— Ты знал, что я люблю его.
— Легко любить человека, которого не видишь четыре года. Каждый раз, когда вспоминаешь его, воображение добавляет новые грани к его совершенству. Она согласилась.
— Так оно и есть. Ты знаешь, ни один мужчина не был для меня столь привлекателен, как мужчина моих воспоминаний, — она подождала ответа, но он продолжал молчать, тоже выжидая. — Ты знал его, — обвиняющим тоном продолжила она, — и не сказал.
— Я плохо знал его. Многие лондонские католики посещали службу в церкви с иностранными сановниками, избегая таким образом преследования.
— Почему ты не сказал мне, что он женат?
— Я не был уверен, пока мы не прибыли в Лондон. А тогда мне захотелось, чтобы ты собственными глазами убедилась, какой он лжец.
— И ты придумал самый оскорбительный способ для этого!
— Я не заставлял тебя бросаться в его объятия.
— Какой ты тактичный! Скажи, Весли, тебя когда-нибудь мучили угрызения совести из-за того, что ты обманывал меня?
— Да, Кэтлин. И сейчас мучают. Каждую минуту каждого дня, — выражение его лица внезапно изменилось, став жестким и непреклонным. Его руки рванулись к ней и схватили за плечи. — Я рад, что он женат, слышишь? Черт побери, Кэт, ты нужна мне самому.
Его прикосновение и грубое, честное признание вызвали у Кэтлин чувство стыда и сострадания.
— Но ради Бога, Весли, зачем?
— Ты знаешь ответ. Я не хочу повторять его только для того, чтобы ты швырнула мне его обратно. Мы говорили об Алонсо, не правда ли? Соответствует ли он тому образу, который ты создала из него? Скажи, как он объяснил свою женитьбу?
— Ты выхватил меч и вызвал его прежде, чем…
— Прежде чем ты позволила ему сделать из вас обоих неверных супругов? — бросил он грубо. — Ты бы позволила ему овладеть тобой в то время и в том месте? Позволила бы бросить тебя на землю в тени дворца Уайтхолл и…
— Прекрати! — она ударила его в грудь. — Алонсо никогда не был таким грубым, как ты.
— Конечно! Дорогой Алонсо всегда такой благородный.
— Я начинаю думать, что честь понятие относительное, — она отвернулась, призывая себе на помощь гнев, который усмирял ее желание. — Зачем ты разыгрываешь из себя ревнивого мужа, Весли? Ты же сам признал, что мои привязанности никогда не будут твоими.
— Это было до того, как… — Весли прикусил язык, но его сердце закончило: «Это было до того, как я узнал, как много ты значишь для меня. Прежде, чем я узнал, какое это волшебство любить тебя».
Любовь. Какое великолепное, восхитительное мучение. Считается, что любовь делает из человека поэта. Из Джона Весли Хокинса она сделала несчастного неудержимого зверя.
— До чего? — подсказала она.
Потянувшись к ней, он снова обнял ее за плечи. Гнев вытек из него, как грязная вода из осушаемого пруда.
— Кэтлин. Когда ты, ссылаясь на усталость, отвергала мои приглашения во дворце, знаешь, что я подумал?
— Нет. Я никогда не понимала тебя.
— Усталость не характерна для тебя, Кэтлин. Но даже наиболее энергичных женщин мучает усталость, когда они беременны.
— Беременна! — ее рука непроизвольно прикрыла живот.
— Я думал, ты зачала нашего ребенка в первую брачную ночь.
Гнев исчез с ее лица.
— Ах, Весли…
— Ты знаешь, что я тогда почувствовал? — Она отрицательно покачала головой. — Мое сердце обрело крылья, Кэт. Меня распирала гордость, мне хотелось зазвонить во все колокола в Лондоне.
— Ты не должен был делать такого поспешного вывода.
— Поспешного? Кэтлин, мы любим друг друга свободно, не сдерживая себя. Я дал тебе частицу себя, часть моего тела и души. Разве удивительно, что я представил себе, как моя любовь принесла плоды?
Она опустила глаза.
— Тебе нужно было спросить у меня, тогда бы ты не разочаровался.
— Поверь мне, я и раньше справлялся с разочарованием, — сердитым движением он сбросил с себя камзол и рубашку. — Ты видела шрамы. Меня пытали. Хлестали кнутом, растягивали, кромсали. Но твою усталость как рукой сняло, когда ты увидела своего любимого. Боже, Кэт, это причинило мне большую боль, чем любая пытка.
