— А вот теперь, Арсений, я тебя съем, — сообщило земноводное и стрельнуло языком.
— Саня! — завопил я, пытаясь помешать липкому аркану затащить меня в пасть. — Просыпайся, Саня! — …И очнулся в постели, весь в поту. Пришлось принимать душ.
И все-таки я решился на вторую пробу — дней через десять. Во-первых, действительно было интересно; во-вторых, ученый я или так, собачку погулять вывел? И в конце концов, со мной же ничего страшного не произошло.
На этот раз я оказался в старинном замке, посреди бала. В просторном зале кружились десятки пар. Стол не оставлял желать лучшего: достаточно сказать, что здесь я впервые попробовал папайю (и ее мерзкий вкус до сих пор стоит в горле). Хозяин, молодой брюнет несколько цыганского вида, одетый с большим вкусом в нечто декадентское, явно ждал меня, обнял, представил избранным гостям и усадил рядом с собой. Его забота была чрезмерной, он буквально кормил меня из своих рук. Я ел и пил, музыка играла, кавалеры приглашали дам, владелец замка рассказывал анекдоты, от которых барышень бросало в краску. В таком монотонном веселье протекли часа три, и тут раздался удар колокола, повторившийся пять раз. Хозяин встал и постучал ножом по бокалу, привлекая внимание.
— А теперь — главное блюдо! — возгласил он, обнажая белоснежные клыки. — Наш юный гость, несомненно, думает, что сейчас мы примемся пить его кровь, закусывая его же мясом…
— Фи, какой мезальянс, — закатила глаза расфуфыренная дама в жемчугах и кринолине.
— Моветон, дорогая. Вы, безусловно, хотели сказать: «моветон», — поправил ее сидящий визави господин во фраке с моноклем.
— О нет, — продолжил граф или как там его. — Не нужно мыслить шаблонно, молодой человек. Кровососущие гады, поджидающие заплутавших путников в средневековых замках с плохо оштукатуренными стенами, жестокие пытки каленым железом в мрачных подземельях, призраки непогребенных, воющие ночами в комнатах для гостей, — это реалии далекого романтического прошлого. В настоящее время мы развлекаемся иначе. Приятным сюрпризом для вас будет выступление лучшего камерного оркестра Бухареста. Приглашенные мною виртуозы последовательно исполнят все фуги Баха. И это только в ближайшие часы. В нашей дальнейшей программе — опусы Бетховена, Моцарта, Стравинского, Губайдуллиной, Шнитке. Приготовьтесь наслаждаться, друзья.
— Надеюсь, я смогу наконец умереть от восторга, — не подымаясь из кресла, проблеял хлыщ с моноклем. — Думаю, ко мне присоединятся все присутствующие.
— Кроме меня, — закричал я, вскакивая.
Скрипачи уже брали первые аккорды.
— Саня, заканчивай издеваться, это уже не смешно…
Однако третью попытку мы совершили уже через сутки.
…Я восседал посреди огромного богато обставленного зала на троне, отягощенный золотой шапкой и увесистой палкой с головой кота в качестве набалдашника, которую зачем-то вынужден был держать в правой руке. Трон представлял собой громоздкое, неудобное кресло, вдобавок установленное на верхушке крутой лестницы, отдаленно напоминавшей Потемкинскую. У подножия толпились, переговариваясь, какие-то хмыри в пестрых халатах — наверно, придворные. Едва я успел чуть освоиться и преодолеть головокружение, как ниоткуда появилась не приделанная ни к чему пятерня, сжимавшая малярную кисть, краска с которой пачкала пол — мозаичный, кстати, должно быть, чертовски дорогой. «Мене, текел, упарсин», — начертал недоделанный в прямом смысле слова художник и исчез, как мыльный пузырь. «Пришел, увидел, победил, — автоматически перевел я и вяло подумал: При чем тут это?» Один из придворных тем временем вскарабкался по ступенькам и раболепно облобызал мне левую туфлю.
— Владыка, — забормотал он, часто кланяясь и одновременно пытаясь не скатиться по лестнице и не расшибить лоб; пару раз он, однако, чувствительно приложился, — великий фараон, так к тебе опять Мозес и с ним эти… мужи израильские. Без жен.
— Хотят чего-нибудь?
— Да все того же. Ведут себя вызывающе, грозятся.
— Ладно, проси.
К подножию подвели пятерых спортивного вида мужиков семитской внешности. Главный, держа в руках бубен, вышел вперед.
— Чего вам нужно, служивые? — спросил я. Кажется, с лексикой напутал.
Мозес вместо ответа взлохматил волосы, подпрыгнул и, ритмично ударяя в бубен, высоким баритоном затянул:
— Let my people go…
— Почему нет синхронного перевода? — сурово поинтересовался я у, видимо, первого министра, который пока что остался тут же, у трона.
Тот растерянно пожал плечами и сгорбился, ожидая репрессий.
— Ладно, пока прощаю. Но смотри у меня.
Тем временем предводитель евреев, повторив свою фразу раз пять, замолк с открытым ртом. Наверно, дальше еще не сочинил. Выдержав для приличия паузу около минуты, я произнес максимально благосклонным тоном:
— Ну, раз вам больше нечего сказать…
— Нет, фараон, — прервал меня грубый Мозес; сразу было заметно, что воспитывался он не во дворце. — Я тебя просил как человека? Просил. Предупреждал? И это было.
Палку в змею превращал? Само собой. Семь казней египетских обещал? Конечно. Я посулил — Саваоф сделал. Так что ж ты, зараза, нас в Тель-Авив не отпускаешь, на историческую, блин, родину? У тебя ж отказников накопилось уже шестьсот тысяч одних мужчин, не считая женщин и детей. Ну, как ты с нами, так и мы с тобой. Сейчас ты тоже окажешься там, где тебе не понравится.
Он быстро-быстро завертелся, стуча в бубен и бормоча. Борода так и мелькала. Я и опомниться не успел, как оказался на огромной высоте в когтях гигантской птицы. Пташка, к счастью, уже снижалась.
На земле, едва отдышавшись, я попытался установить с владелицей прямые человеческие контакты.
— Синьора, — вежливо обратился я к ней, — по-моему, я вас знаю. Вы — птица Рух. Вы живете на Мадагаскаре и употребляете в пищу живых слонов.
— Ошибаешься, — ядовито возразило суперпернатое. — Меня зовут Фарфич'д и питаюсь я червями. Правда, очень большими. Так что есть я тебя не буду. Я тебя обменяю. Взаимовыгодно. Кстати, я самец.
И оно вновь потащило меня по воздуху в направлении темневшего на горизонте леса — видимо, к месту торга. Крепко зажатый когтями Фарфич'да, я даже не мог кричать и протестовал внутренне.
Покупателями оказались два молчаливых небритых субъекта, размерами немного уступавшие моей птичке. Кажется, я обошелся им недорого: в какую-то мелочишку из столовой утвари, причем серебряной. Интересно, зачем она ей? То есть ему.
— Господа, — сказал я, оставшись с новыми хозяевами один на два, — надеюсь, вы будете хорошо со мной обращаться? Учтите: я — бывший египетский фараон. За меня вам, наверно, дадут хороший выкуп.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
