он отклонился, рука Финна дёрнулась. Движение настолько быстрое и тонкое, что она его сначала не заметила, точнейший поворот, искусное блокирование её удара его маленьким лезвием.
Она моргнула, глядя на него, холодное осознание медленно доходило до неё. А Финн просто улыбнулся — своей собственной ужасающей волчьей улыбкой, зеркальным отражением той, которую она любила носить, — как будто он практиковался.
И вдруг они перестали спарринговать. Это не было игрой, не было насмешкой, нежностью или добродушием. В промежутке между одним мигом и следующим это превратилось из шутки в ловушку.
Быстрым движением запястий и кивком головы Финн перевернул кинжалы, поместив их в гораздо более эффективное положение. Он принял идеальную стойку, глядя на неё поверх их клинков, золото дурака затвердело, превратившись в сталь мастера шпионажа. Он поманил её одним пальцем, медленно, уговаривая. Заманивания. Приглашение, от которого она не могла отказаться, не показав себя трусихой.
Сорен отвергла весь песок и соль, зарываясь пятками в снег и лёд, ощущая вкус инея в своём дыхании. Никсианцы не отступали перед вызовом. Особенно не эта никсианка.
Они оба двинулись одновременно — Сорен к правому боку Финна, Финн к её животу, нащупывая слабые места друг друга. Финн увернулся, Сорен пригнулась и перекатилась, и они оба снова оказались лицом к лицу. Финн усмехнулся, ленивый, непринужденный звук, которому не было места в подобной конфронтации.
Потом они сражались, удар за ударом, шаг за шагом, увёртка за увёрткой. Сорен не переставала двигаться, и Финн тоже. Его кинжалы всегда были готовы встретиться с её мечом и наоборот, они оба летали по полу тренировочного зала, как соколы, намеревающиеся убить, как олени, сцепившиеся в битве за доминирование. Их клинки были их оленьими рогами, соединяясь снова, и снова, и снова, сталь пела искрящуюся панихиду с каждым ударом, рука Сорен быстро немела от повторяющихся ударов.
На одно долгое, ужасное мгновение она была уверена, что проиграет. И она бы проиграла, если бы ей не повезло. Если бы, когда кинжал Финна, наконец, впился в тонкую кожу, защищающую её горло, она тут же приставила свой меч к его.
Мир затаил дыхание. Принц и Принцесса уставились друг на друга поверх своих клинков, тяжело дыша, и каждый извлёк тончайшую струйку крови из шеи другого. Каждый ждёт, ждёт — задаётся вопросом, как быстро они смогут резануть, если другой попытается. Интересно, чьё горло пострадает первым. Гадая, чьё сердце недостаточно тёмное, чтобы совершить поступок, и моля богов, чтобы они не колебались.
Это был Финн, который наконец-то расслабился и улыбнулся — не волк, не обманщик. Широкая, сияющая улыбка, которая осветила его глаза неподдельной радостью.
— Это первый раз, когда ты действительно напомнила мне её, — сказал он, его голос был таким невыносимо мягким, что она моргнула.
— О, у вас с Солейл часто бывала поножовщина в девять и десять лет?
— Нет. Но она была единственной, кто мог когда-либо угнаться за мной.
Весь адреналин остыл, оседая обратно на дно её вен, всё ещё ожидая, что его взбудоражат, если он сделает ещё одно движение. Когда Финн опустил клинок, она на мгновение задержала свой.
Это было бы так просто.
Нет-нет. Ещё не время. Не тогда, когда у неё всё ещё не было в руках этого проклятого богами противоядия. Молча проклиная себя, она опустила лезвие.
— Могу я задать тебе вопрос?
Он вытащил из кармана вышитый носовой платок и промокнул кровь на шее, как промокают лужу пролитого чая.
— Валяй.
— Почему ты притворяешься с другими?
Финн молчал так долго, что казалось, он собирается проигнорировать её. Затем он ответил:
— Если ты пообещаешь никогда больше не спрашивать меня об этом, я обещаю никогда не задавать тебе тот же вопрос.
Они пристально смотрели друг на друга. Принц и принцесса. Обманщик и приманка.
— Могу я задать тебе вопрос? — сказал он тише.
— Кажется, в этом есть справедливость.
— Твой друг… тот, для кого ты хочешь противоядие. Что ты будешь делать, если он умрёт до того, как ты его получишь?
Вся кровь отхлынула от тела Сорен и скопилась в её ногах, оставив её холодной и онемевшей.
— У тебя когда-нибудь был лучший друг, Финн?
Его кровоточащее горло дёрнулось, а глаза на мгновение сфокусировались на её лице, прежде чем он отвёл взгляд.
— Однажды.
— Что бы ты сделал, если бы потерял его?
Финн сжал руки в кулаки по бокам. Он не ответил, но она увидела ответ в его глазах; сгустившаяся тьма. Обещание расплаты на его лице. Боль, которая пульсировала прямо за его маской.
— Тогда ты уже знаешь ответ, — мягко сказала она.
Она смогла бы пережить невыносимую потерю. Бывало раньше и будет снова. Но с мира пришлось бы потребовать определенную цену, если бы он забрал Элиаса. Его потеря будет слишком большой, и независимо от того, существовали ли боги, которых он так сильно любил, или нет, кто-то должен будет заплатить за несправедливость его смерти.
Однажды она слышала, что те, кого любила Мортем, никогда не находились дальше, чем в тридцати сантиметрах от ранней могилы. До сих пор она не верила в это.
«Ну, ты не можешь заполучить его», — подумала она — в каком-то смысле, молясь. — «Я тоже люблю его, и он остается прямо здесь, со мной. Ты держи свои холодные, мерзкие руки подальше».
Когда они с Финном убрали оружие и вернулись к Каллиасу и Элиасу, они сказали им, что на них упала полка и порезала их обоих. И они ни словом не обмолвились об истинах, открытых в том зале.
ГЛАВА 34
КАЛЛИАС
Каллиас Атлас не помнил своих снов из ночи перед балом.
Он не помнил ледяные когти, которые вырастали из кончиков его пальцев в тех снах, или огненных тварей, которые выкрикивали его имя, как смертный приговор, или как он, наконец, пробился к двери дворца, но обнаружил, что она заперта, а на его пальце кольцо — знак того, что он теперь другой, что он принадлежал чужому королевству, что он вообще больше не был Атласом.
Он ничего из этого не помнил. Но помнил, что это были не добрые сны. И страх преследовал его, когда он с трудом выбрался из постели, подошёл к своему столу, схватил бутылку вина, которую держал в ящике, и осушил бокал ещё до того, как солнце выглянуло из-за горизонта.
Один бокал — всего один, чтобы успокоить нервы.
* * *
ФИНН
Финник Атлас помнил все сны, которые ему когда-либо снились, но он хотел бы забыть те,
