Петр Ильич, распираемый от гордости и счастья оказать услугу Андрею Ивановичу, тотчас повернулся вполоборота к оркестрантам, пробормотал что-то по-итальянски и, взмахнув смычком, дал отсчет. Три размеренные четверти первых тактов вальса «Спящей Красавицы» сразу заполнили все существо Андрея Ивановича, и комок несказанного счастья встал у него в груди. Поспешно отвернувшись от оркестра, дабы не обнаружить блеснувший слезой левый глаз, он нашел на столе сигареты, закурил и сел верхом на трехногий стул старинной работы, стоявший поодаль на подиуме.
Вдыхая вместе с сигаретным дымом волшебные звуки вальса, Андрей Иванович уносился в весеннее поднебесье «Большой воды» Левитана, парил над летними рощами Куинджи и полями спелой пшеницы Серова, меж дубрав Шишкина, а в финале кружил осиновым красным листком «Золотой Осени». Спланировал Андрей Иванович на свой трехногий стул с последней нотой завершающего аккорда.
По окончанию вальса хлопали все. И музыканты, и их единственный слушатель – Андрей Иванович.
– Клей-то уже высох, – сообщила из коричневатой темноты мрачная флейта по имени Варвара Петровна, смотревшая перед собой не моргая, – пора грунтовать.
С грунтовкой тоже все было в порядке: Андрей Иванович собственноручно под восторженные шорохи изготовил замечательный, белоснежный грунт по известному всему миру рецепту – из одной части мела, одной части цинковых белил и полутора частей лака на основе душистого, облагороженного, льняного масла. Причем, лак Андрей Иванович добавлял в подогретый предварительно грунт аккуратно, по капле и, только в последнюю очередь, дабы избежать появления комочков, которые незамедлительно могли появиться, если делать все в нарушение веками отработанной технологии.
– Вот таким образом, друзья мои, – проговорил Андрей Иванович, кладя на дальний угол стола белый от грунта венчик, которым было произведено окончательное смешивание составляющих.
– Приступаем к грунтованию, – объявил он торжественно. И без промедления стал наносить свежеприготовленный грунт тонкими слоями на проклеенный и высушенный холст. Установилась хрустальная тишина, только флейц свистел по поверхности упруго натянутого, как кожаная мембрана на литаврах, холста.
Когда все было закончено, Андрей Иванович просто спросил:
– Ну что, перекур?
Единодушное согласие оркестранты выразили обычным способом, как это они привыкли всегда делать, струнные стали тихонечко постукивать смычками по пюпитрам, а остальные закивали. Иллюзия взаимопонимания была полной.
– Приступаю к завершающей части проекта, – торжественно объявил Андрей Иванович, уже освоившийся со своей странной ролью, – Сейчас, на ваших глазах…
…Устойчивая тишина потеряла равновесие и распалась. Весь оркестр, до этого момента демонстрирующий полное взаимопонимание и согласие, вдруг пришел в движение. Степенные музыканты стали шумно вскакивать со своих мест и выкрикивать, прямо как болельщики на футбольном матче:
– Сурикова! – послышались отдельные голоса, быстро сливающиеся в нестройный хор. – Шишкина! Шишкина!
– Даешь Петрова-Водкина! – резко выделялся женский голос в общем тумане хорала.
– Ван Гог! Ван Гог! – скандировали самые ретивые оркестровые фанаты вполголоса. Молчала только первая скрипка, покачивала головой с таким видом, как будто говоря: «Так нехорошо, господа, как невоспитанно вы себя ведете, право…».
Андрей Иванович внимательно посмотрел перед собой и с упрямой ноткой в голосе продолжил:
– … в полном здравии и полностью отдавая отчет происходящему, я, Зорин Андрей Иванович, в присутствии свидетелей, напишу всемирно известную картину Исаака Левитана «Март». Приступаю.
Свет в зале снова стал меркнуть. Освещенными остались только часть подиума и сам мольберт с подрамником, все остальное погрузилось в золотисто-коричневый, мягкий полумрак, а ля Рембрандт.
Андрей Иванович полностью преобразился в своих стремительных наклонах и поворотах над мольбертом так, что стал напоминать присутствующим более Паганини с дирижерской палочкой в руке, нежели Левитана с кистями. До того стремительны и хищны были его движения! Это сходство усиливалось еще тем, что гражданский костюм Андрея Ивановича незаметно сменился на длинный камзол с большими золотыми пуговицами и широкими рукавами, на ногах появились чулки до колен и башмаки на высоких каблуках с большими пряжками. Слышалось бормотание маэстро, который по-русски комментировал каждый мазок, каждое прикосновение.
– Так, сначала делаем быстрый композиционный эскиз цветной глазурью. Теперь, учитывая перспективу и моделирование основных предметов, проложим контуры и силуэты деревьев, лошадей и здания. Все это, наверное, умброчкой и английской красной. Замечательно.
Стуча тубой о палитру, Андрей Иванович Паганини нетерпеливо мешал краски, – так, где у нас лазурь берлинская? Белилами ее, вот, еще белил, нормально.
И все это месиво судорожно переносилось на верхнюю часть полотна – туда, где должно быть мартовское небо. Увлеченный до предела этим занятием, Андрей Иванович высовывал кончик языка, как первоклассник, которому впервые позволили писать элементы букв с помощью настоящей авторучки – взамен надоевшего уже карандаша.
В ход шла уже золотая охра и зеленая земля. Из сиены жженой с добавлением светлой охры и белил лепилась задняя часть лошади и часть крыльца. Из окиси хрома вырастал отдаленный лес. Ультрамарином темным заполнялись впадины на цинковом и титановом снегу. Все быстро шло к завершению. Оставались считанные минуты манипуляций с красками и кистями.
В предпоследний раз «свистнул» двухдюймовый флейц по «свежесрубленному» дому и, маэстро остановился с поднятой, как шпага, кистью, готовый нанести разящий удар. Требовалось нанести последний мазок, который, как известно, и делает картину гениальной и отличает ее от всей остальной живописи.
Андрей Иванович доподлинно знал, куда он нанесет этот мазок, но он специально делал паузу, дабы подчеркнуть значимость момента. Из темноты выступали встревоженные лица болельщиков.
«Паузу, надо держать паузу», – пронеслось в голове Андрея Ивановича.
Он сейчас точно знал, что качественная пауза – это единственное, что поможет ему произвести на свет шедевр. Все молчали, а Зорин думал: «Почему я не слышу тиканья секундной стрелки? Ведь такая гробовая тишина».
– Все. Пора! – пронеслось вдалеке.
И Андрей Иванович нанес колющий удар. Не глядя более на полотно и полностью уверенный в успехе, Андрей Иванович, бросил ненужную кисть в темноту и стал вытирать перепачканные красками руки о длинную полу камзола. В комнате никого не было. Андрей Иванович присел на кровать и, откинувшись на подушку, замер, сложив руки за головой. Взгляд его был устремлен на настенные часы, висевшие над телевизором у стены. Часы были хорошо освещены. Они показывали ровно восемнадцать ноль – ноль. Рядом с часами висела картина Исаака Левитана «Март», влажная от лака.
Послышался далекий крик Веры Николаевны:
– Андрей! Ты почему еще не в ванной? Скоро приедут родители!
Эти слова заставили Андрея Ивановича подпрыгнуть и сбросить на лету остатки камзола.
Приземлившись в тапочки, Зорин, как ни в чем не бывало, прошествовал в ванную комнату, напевая тему вальса из «Спящей красавицы», умело растягивая слова: – «И-и-и, и вра-аг, бежит, бежит, бежит…».
За короткое время следования по коридору Андрей Иванович проанализировал имеющиеся у него факты последних событий и пришел к позитивным, на его взгляд, выводам. Эти выводы формулировались следующим образом: «Я, Андрей Иванович Зорин, неизвестно по каким причинам и за какие заслуги обрел необычайные способности. Эти способности условно можно разделить на три группы: „А“ – это способность перемещаться в пространстве незаметно для окружающих, не затрачивая, вообще никакого времени на эти перемещения. „Б“ – способность производить на свет любые предметы и явления по своему желанию. „В“ – такие способности появились после сегодняшнего, кошмарного сна».
Зорин продолжал анализировать, вспоминая новые подробности.
«Непонятным оставался только механизм запуска сотворения всего этого. Скорее всего, это мои мысли. Но не все мысли подряд, а мысли, выраженные определенным образом. Потому как перед моим фантастическим визитом к родителям я отчетливо помнил, что думал о них. Другими словами, чувствовал за собой конкретную вину за то, что давно их не посещал. Мое внутреннее чувство вины в это мгновение и породило сиюминутное желание увидеть их и, как результат, я оказался в прихожей отчего дома, изрядно напугав отца своим появлением. Хорошо, он не слабонервный, – усмехнулся про себя Андрей Иванович. – А то был бы еще тот визит. Так, с этим все понятно. Пойдем, дальше», – продолжал рассуждать Зорин, следуя по коридору.
