Сантьяго Гонсалес де Армандо-и-Марка, одиннадцатый герцог Тормалесо, канцлер Балеарии. Второй человек королевства, раскинувшегося по жарким, плодородным южным землям Ульмиса. Это формально. Фактически… все понимали, кто в действительности управляет Балеарией. И мало кто точно знал, насколько далеко простирается влияние канцлера за её пределы.
Этот портрет оказался для Класа ван Вейта интересной задачей. Мастеру доводилось писать победителей: ясно, как показать на холсте величие человека, управлявшего полками и эскадрами. Ван Вейт и теперь писал портрет победителя, однако победителя иного толка. Как выразить его величие? Перед художником стоял человек, вершащий судьбы мира не хуже полководца — но без грохота пушек и лязга стали. И это был даже не король. Увлекательно!
— А вам, сеньор ван Вейт… Вам нравится Балеария? — протянул вдруг канцлер, не отводя глаз от окна.
Мастер не промедлил с ответом.
— Прекрасный край, Ваша Светлость. Тёплый и полный всего вдохновляющего для художника.
— Я понимаю… — канцлер едва заметно поднял уголки губ. — В Балеарии много прекрасного. Яркое солнце, величественные города, море всего необычного для северных государств… Вкусное вино и горячие женщины, в конце концов. Всё это художники ценят, ведь правда? Но я, сеньор, спрашивал об ином.
Языки стран, сложившихся на осколках Старой Империи, во многом были похожи — пусть ещё в те благословенные времена единый староимперский распадался на диалекты. Слишком разные земли и народы объединяло огромное государство. Теперь сложилось нечто вроде двух языковых групп, северной и южной. Хорошо образованному человеку не составляло труда изучить любые речь и письмо Ульмиса: от берегов Западного океана до гор Ург и Восточного леса, от Марисолемы до северных пределов Стирлинга. Кроме, конечно, странного языка Ургвина. Но Ургвин — во всём отдельная история.
Вот и Клас ван Вейт без проблем изъяснялся с балеарцами на их языке, однако герцог всегда говорил с ним по-лимландски. Мастер слышал, что балеарский канцлер — настоящий полиглот. Блестяще владеет даже многими языками Шера, не говоря о любых ульмисийских! И с удовольствием в том практикуется.
— О чём же Вашей Светлости угодно спросить?
— Прошу об откровенности. — ни тени акцента: будто родился на продуваемых сырыми ветрами берегах Лимланда, где море и небо одинаково серы.
— Не смею в том отказать.
— Известно, сеньор ван Вейт: соседи и в прошлом не очень нас любили, а после Великой войны тем более. Балеарская империя прошла по дороге, выстеленной благими намерениями, к статусу настоящего воплощения зла. Трагическая несправедливость! Но что поделаешь, если историю пишут победители? Вот стирлингцы и рисуют этот мрачный образ. Вы лимландец, а Лимланд порядком пострадал в те годы. Потому я и спрашиваю, сеньор: вам нравится Балеария?
«Пострадал»… это так мягко сказано! Лимланд был королевством крохотным, но при том очень богатым — мудрость правителей, деловая жилка вассалов и мастерство подданных в морском деле позволили добиться огромных торговых успехов. Балеария и Стирлинг, разумеется, желали урвать такой сочный кусок. Нетрудно догадаться, чем это обернулось для Лимланда.
Клас ван Вейт очень осторожно подбирал слова.
— Я немногое помню о Великой войне, ведь был ещё ребёнком. И моей семье тогда повезло. Я не испытываю ненависти ни к Балеарии, ни к Стирлингу, если вы об этом.
— Не об этом. И вы не смогли исполнить мою просьбу. Но ничего, я не виню вас. О некоторых вещах очень нелегко говорить откровенно.
Как бы то ни было, Великая война кончилась давно. И мастер ван Вейт ясно видел: у Балеарии раны зажили куда быстрее, чем у прочих. Более того! Вместо уродливых рубцов страна получила то, что теперь её лишь украшало.
Прежде Балеария была империей, управляемой одной крепкой рукой — и тем походила на Старую Империю в последние её годы. Теперь — напротив: воля монарха в Балеарии значила едва ли не меньше, чем где-либо ещё. Ворох новых законов разделил власть не только между троном и его крупнейшими вассалами. Многие права получили те, кто был не слишком-то благороден, но зато очень богат.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Клас ван Вейт помнил из детства всеобщие рассуждения: слишком смелые идеи! Недолго, мол, протянет королевство, которое отдало торговые порты, цеха и гильдии в руки магнатов. Где это видано — чтобы монарх не советовался с вассалами по доброй воле, а был обязан выслушивать их требования? Иронично, что всё это давно можно было сказать о Лимланде: вроде бы удачном примере перемен.
Однако Лимланд легко замечали лишь в бухгалтерских книгах, а не на карте. Балеария же была огромна. Дескать, это совсем другое! А уж сравнивать с норштатскими государствами… сколько их, сотня? Мало кто мог сходу ответить точно. Быть может, сами норштатцы давно утратили счёт.
Крамольными многие сочли и изменения, коснувшиеся Церкви: особенно учитывая, что ещё при Старой Империи главой верующих в Творца Небесного был марисолемский понтифик. Он и теперь формально оставался во главе — на бумаге даже стирлингское духовенство подчинялось Небесному престолу. Хоть на деле, конечно, отношения между понтификом и архиепископом из Кортланка разорвались давным-давно.
Вера ослабла в Балеарии вполне естественным образом. Ведь законы, написанные людьми, тут поставили выше многих прав, данных Творцом Небесным. Ослабла и сама Церковь, у которой отобрали львиную долю прежних богатств. В этом соседи также видели предвестие скорого краха Балеарии.
Но двадцать лет спустя любому человеку, имеющему глаза и уши, оставалось только признать: вышло наоборот. Иначе человек этот — либо глупец, либо лжец.
Без сомнений, проигравшая Балеария жила теперь лучше победившего Стирлинга — который от войны до сих пор не оправился. Находились мыслители, высказывающиеся даже более смело: дескать, теперь Балеарское королевство сильнее, чем было до Великой войны. Иногда, мол, нужно проиграть ради того, чтобы в итоге победить.
Клас ван Вейт ещё в детстве твёрдо решил, что посвятит жизнь искусству — и всякой политики сторонился, включая споры об особом пути Балеарии. Увы: политика плевать хотела, сторонишься ты её или нет. Особенно — когда живёшь в землях, что от войны… «порядком пострадали»? Ха… Великая война Лимланд просто изнасиловала. Вот это — нужное слово.
Канцлер будто прочитал мысли художника.
— Знайте, сеньор ван Вейт: я искренне желаю вашему королевству скорее оправиться от ран и, подобно Балеарии, засиять пуще прежнего. Что бы ни говорили о нас северяне, балеарцы давно не хотят никакой войны. Я сам не желаю видеть марширующих на смерть полков. Более того!.. — канцлер поднял указательный палец. — Уверяю: Её Величество Анхелика, добрая королева наша, ни в коем случае не допускает такого инструмента ведения политики, как война!
Акцент на мнение королевы прозвучал для художника саркастически. Да кажется, канцлер не постеснялся специально придать ему гротескный пафос. Её Величество любила балы, представления, шумные праздники. Если верить слухам — выбор фаворитов интересовал её куда больше, чем выбор государственных мужей на должности. Блистательная Анхелика никогда не сводила взгляда с самой себя.
По крайней мере — если судить со стороны. Но в одном сомневаться уж никак не приходилось: представление балеарской королевы о войне ограничено потешными инсценировками и театральной сценой. В королевской опере нынче любили военные сюжеты. Ван Вейту таковая мода казалась немного странной — однако он не тешил себя иллюзией, будто в полной мере познал Балеарию.
— Лимланд никогда не славился воинственностью. Мир у нас получается строить лучше, чем сражаться.
Художник сам удивился тому, с какой горечью это прозвучало. Когда меряются силой мускулов — даже самые мудрые слова не имеют веса, к сожалению.
— И это правильно! — воскликнул канцлер, всплеснув руками. — Сеньор ван Вейт, давайте прервёмся. Вынужден признать: наша совместная работа за утро успела немного утомить. Да и вы наверняка устали? Я знаю верное средство для восстановления сил. Освальдо!..
