6. Госпоже Настасье Ивановне де Рибас, за непременность её ко мне дружества капитал 120 000 рублей, в числе которых 80 000 серебряною рублёвою монетою, а 40 000 государственными ассигнациями; также отдаю в вечное и потомственное владение ей и двум её дочерям Катерине Осиповне и Софии Осиповне де Рибас — два каменные дома, построенные мною на пожалованном мне от Её императорского величества месте в первой Адмиралтейской части, один по Дворцовой набережной, а другой по Миллионной улице между Мраморным дворцом и Летним садом, на которое полученную мною от здешнего благочиния данную при сем прилагаю.
9. В знак благодарности моей за дружбу ко мне, усердие и за все оказанные мне услуги от г. вице-адмирала и кавалера Осипа Михайловича де Рибаса отдаю ему в вечное потомственное владение его дом мой, состоящий во Большой Миллионной противу главной аптеки и на набережную, с находящеюся в оном церковью, со всеми к оной принадлежностями и со всеми в оном доме мебелями, до которого дому все принадлежащие документы при сем в оригинале прилагаю. Что же касается до прочего моего имения, как то золота, серебра, камней, посуды и прочего, какого бы звания не было в обоих домах, без изъятия, всё принадлежит госпоже Настасье Ивановне де Рибас с её дочерями, а моими с Её императорским величеством крестницами.
Из завещания И.И. Бецкого.
Великий князь Павел Петрович, А.Б. Куракин, Е.И. Нелидова — Свершилось! Боже праведный! Свершилось! Я многое мог себе вообразить — ссылку, тюрьму, одиночное заключение в замке, но нож гильотины! Для монархов! Голова короля!
— И королевы, ваше высочество.
— Да, да, и королевы. Ведь вы видели их десять с небольшим лет назад. Мой брат Людовик говорил о том, что нам с ним предстоит рука об руку править Европой, что мы одногодки, и в этом есть свой символический смысл. Но рассказывайте же, Куракин, рассказывайте в мельчайших известных вам подробностях. Ведь это наша будущая судьба, и мы должны к ней должным образом приготовиться. Загодя. Именно загодя.
— Ваше высочество, я полагаю, условия России слишком несхожи с условиями Франции, а исконное уважение к царю...
— Может быть в одно мгновение быть сметено порывом озверелой толпы, которая никогда не поймёт, что та же самая ярость, которая сметает монархов, в следующую минуту обратится против них самих с той же жестокостью и ещё большим размахом. Но колесо истории уже запущено, так что говорите, князь.
— Вы знаете, ваше высочество, о присяге конституции...
— Оставьте это. Что было дальше?
— Только то, что король обманывал самого себя. При всём при том он продолжал вести переговоры с эмигрантами и иностранными державами, даже пытался последним угрожать через своё правительство, что, впрочем, ни на кого не производило никакого впечатления. В конце концов, 22 апреля 1792 года Людовик со слезами на глазах объявил — вещь, казалось бы, совершенно невозможная! — войну Австрии.
— Монарх не имеет права на слёзы. Да и кому они нужны, когда королевство уже подведено под обух. Сантименты делают его смешным и жалким. Уважение вызывает только жестокость. Людовик боялся жестокости и вот что получил взамен.
— Ваше высочество, но может быть, здесь сказала своё слово его непоследовательность? Король просто не наметил для себя пути.
— Вы должны войти в коллегию адвокатов, мадемуазель Катрин. Всегда оправдания и только оправдания. Это надоедает, наконец. Князь, я жду продолжения.
— Но мадемуазель Катишь в чём-то права. Король объявил войну Австрии и вместе с тем отказался санкционировать декрет Национального собрания против эмигрантов.
— Он не имел права поступить иначе! Он и так предал своих подданных, разве вы этого не понимаете?
— И против мятежных священников. Всё это вызвало движение 20 июня 1792 года. Положение обострилось тем, что врагам короля удалось достаточно убедительно доказать факт его сношения с эмигрантами и переговоров с иностранными государствами.
— Которые ни в чём ему не помогли, зато сделали преступником в глазах взбесившейся черни!
— Да, именно так. Десятого августа произошло восстание черни, а 21 сентября, меньше чем через полтора месяца, пала монархия. Король вместе с семьёй был заключён в Тампль.
— Боже, боже мой, что ему пришлось пережить!
— A-а, наконец-то вы смогли наглядно убедиться, к чему приводит слабость монарха, мадемуазель Катишь. Вот только если бы всё закончилось одним тюремным заключением!
— О, бунтовщики требовали большего. Против короля стали собираться обвинительные доводы, и 11 января 1793-го начался суд над ним в Конвенте.
— Суд! Суд над монархом, хотя именно монарх является носителем и проводником Божьего произволения на земле. И никто не выступил в защиту короля?
— Ваше высочество, король сам отказался от каких бы то ни было защитников. Он сам защищал себя, ссылаясь на права, данные ему конституцией.
— Как это могло помочь, когда приговор был предрешён? Я уверен, все скучали его словами и с нетерпением ждали кровожадной развязки.
— Вот именно, ваше высочество. Девять дней суда стали сплошным фарсом и издевательством над королём. Двадцать первого января последовал приговор: смертная казнь.
— Но за что, ваше высочество, за что? Мне невыносимо это слышать.
— Невыносимо? Нет, мадемуазель Катишь, вы — вечная поборница слепого бессмысленного и пагубного милосердия ко всем без исключения, вы просто обязаны всё выслушать. Продолжайте, князь, и не опускайте никаких подробностей.
— Ваше высочество, направляясь к вам, я встретил великую княгиню и обещал, что она услышит также мой рассказ. Разговор так быстро начался, что я невольно нарушил обещание и...
— Хватит, хватит, князь, я не собираюсь быть участником такого представления, которое немедленно устроит для всех моя супруга, я приказываю вам продолжать. Вопрос о казни был решён единогласно, всеми участниками собрания?
— В том-то и дело, что нет, ваше высочество. Существовала возможность сохранить жизнь его величеству.
— Возможность? Какая возможность?
— За смертную казнь высказалось 383 человека, но 310 были против. Это давало основание хотя бы для апелляции. Или... немедленного вмешательства других держав.
— Других держав! Какая горькая ирония! Все монархи ведут себя подобно русской императрице! Они предатели! Все до единого!
— Так получилось, ваше высочество. И 21 января король Людовик XVI взошёл на эшафот.
— И как он принял свой конец?
— Ваше высочество, если король в чём-то когда-то ошибался, был непоследовательным или двоедушным, он всё искупил этим концом! Последний французский монарх был великолепен. Его никто не поддерживал. Он отвёл от себя все руки. Он спокойно и твёрдо прошёл все ступени и — покорился гильотине. Под дикое улюлюканье толпы. Сознания лишился только его духовник. Это зрелище для каждого, кто сохранил хоть остатки совести, было невыносимым.
— А что же королева, князь? Что королева?
— Какое это имеет значение, мадемуазель Катишь! Главное — погибла идея! К тому же она первая была повинна в подобном конце монархии — с её бесконечными интригами, вмешательством в политику — конец, к которому ведёт Россию и русская императрица.
— Ваше высочество, пусть она была виновата, и всё же разрешите князю ответить на мой вопрос.
— Да ради бога. Князь, удовлетворите любопытство нашего друга.
— Что тут сказать, мадемуазель Катишь. История Марии-Антуанетты ни в чём не посрамила историю монархинь всей Европы. Когда 10 января 1792-го Тюильрийский дворец был взят, она не потеряла ни спокойствия, ни чувства собственного достоинства. Её единственная просьба была — оставить её рядом с супругом. Вместе с ним она действительно последовала в Тампль.
— Она не могла поступить иначе!
— Она думала, как вы, ваше высочество. Но в декабре бунтовщики отделили её от супруга. Многие из них считали, что она слишком способствует поддержанию силы его духа. И только в день казни короля ей разрешили увидеть его и проститься с ним.
— Боже праведный, люди без сердца и сострадания...
— Сколько раз я доказывал вам, Катишь: чернь не имеет ни сердец, ни сострадания не только к монархам, но и к себе подобным. Чернь — стадо животных, действующее силой инстинкта.
— Ещё полгода королеве предстояло оставаться в Тампле. Вместе с сыном — Людовиком XVII. Но 3 июля Марию-Антуанетту отделили от сына. И это был первый раз, когда королева стала умолять о пощаде своих мучителей. Она была согласна на любые условия, но только вместе с сыном.
— И это, само собой разумеется, не произвело ни малейшего впечатления на палачей, не так ли, князь?
