Читаем без скачивания тема: "Псы любви" - Ник Перумов

Пахло сырым кирпичом, мочой и давней смертью. Он мог и ошибаться, но ему показалось, что именно так должна пахнуть давно ушедшая смерть.

Раскаленный кусочек металла ворвался в его спину, и небо медленно накрыло его своей темной чашей.

Он проснулся на полу рядом с кроватью от крика. Кричал он.

Грудь и лицо здорово болели — кровать была высокая, и при падении он сильно ударился об пол. Крик его сменился хриплым клекотом… Перевернувшись на левый бок, с трудом заставил себя дышать. Дышать было трудно и больно. Перед глазами все еще стояла красная кирпичная стена. Пару раз в году ему снилась его смерть.

Вчера вечером он едва смог заснуть. Для этого ему даже пришлось проглотить две таблетки снотворного, запив их давно выдохшейся газировкой, и потому чувствовал он себя отвратительно.

Впрочем, дело было не в таблетках.

Устало тащась в ванную, едва заставляя свои ноги передвигаться, он периодически бил кулаками по стене. Кулаки были еще со вчерашнего вечера разбиты в кровь и саднили тупой болью. Но ему этого было мало. Острая кратковременная боль от ударов по бетонным панелям стены заставляла его сжимать зубы. Он нарочно выбирал по дороге и бетон стены, и острые углы шкафа, и деревянные, но удивительно твердые углы дверных коробок.

Боль это ничто. Боль это счастье.

На краткий миг она выдергивала его из удушающего ритма мыслей.

Войдя в ванную, он долго смотрел на свое отражение в зеркале.

Парень лет тридцати, черноволосый, худощавый, смуглый, на лице — печать черных мыслей и битумно-вязкого осадка в душе. Запавшие глаза — как небрежные прорези в темном металле лица. Двухдневная щетина придавала ему вид опустившегося бомжа. Он хмыкнул: если судить по лицу — не скромный консультант по общим вопросам, а просто классическая темная личность начала двадцать первого века.

Взглянул на руки. Несколько минут тупо смотрел на них, поворачивая кулаки, как при неком странном ритуале или при посещении врача. Да, пожалуй, сейчас он себе напоминал весьма странного больного на приеме у врача, который видом своих ободранных кулаков хочет добиться… Чего? Он не смог придумать, что можно было бы добиться таким аргументом.

Рассматривая руки, он вспоминал, как был получен тот или иной след.

Левый кулак… ободрана напрочь кожа с костяшек. Это была железная дверь его квартиры. Примерно там же, чуть ближе к запястью, содран почти прямоугольный кусок кожи, размером ненамного меньше спичечного коробка… Это он еще в подъезде вскользь саданул по шершавому некрашеному бетону. Правая рука… костяшки… да, чем еще бить как не ими?.. Вот на ребре ладони содрана кожа… неизвестно, где он умудрился… Два глубоких пореза — это он выбил боковое стекло в своей машине. А вот откуда эти тонкие и длинные порезы, длинной чуть не в две ладони? Да черт их знает, откуда.

Он слишком смутно помнил вчерашний вечер.

Зачем он выбил стекло у машины? Он этого не помнил.

Украдут ли машину? Вряд ли. Окрестная шпана давно зареклась от подобного.

Он с трудом вспомнил, зачем пришел в ванную. Голова была абсолютно пустой, без единой разумной мысли. Пустота эта лежала гнетом не хуже здоровенной чугунной чушки на мыслях, неспешно и с отвратительным скрежетом ворочающихся в глубине мозга.

Он смотрел в зеркало и почти не узнавал себя. Предчувствия не давались ему легко, особенно такие, как этот сон. Но — они правдивы. Он даже не пытался обмануть самого себя. Сегодня будет тяжелый день.

Быть может, последний день.

Пятнадцатью минутами позже, приемлемо выбритый и наспех умывшийся, он вышел из ванной комнаты.

Оставляя розовые кровавые отпечатки на стенах — сегодня ему было наплевать на все — и изредка капая кровью на пол, дошел до кабинета.

Тяжело плюхнулся в кресло, стоявшее у письменного стола. Не сел, не опустился, а именно плюхнулся. С ненавистью об этом подумав, он еще раз с отвращением глянул на свои в кровь разбитые руки. По дороге из ванной он успел еще несколько раз съездить кулаками по всем острым и твердым углам, что ему попались по дороге. Он и не думал, что его квартира настолько угловатая.

На минуту в воздухе повис звук, что-то среднее между рыданием и смехом. Мысль о собственной смерти привела его в недолгий восторг.

Сегодня он себя ненавидел.

Выпив чашку кофе, он постарался собраться с силами и решил, что пора начинать жить. Жизнь такая штука — часто не хочешь, а живешь. А если уж живешь, то стоит жить достойно.

Постаравшись настроить себя на нужную эмоциональную волну, он откинулся на спинку кресла и несколько минут глубоко дышал с закрытыми глазами. Затем расслабился.

Не-чувствование, не-деяние, только растворение в окружающем мире. Звуки мира постепенно поднялись с едва различимых до гулких ударов в глубине его Я. Потом и они ушли, и он услышал те звуки, которые слышишь душой.

Через одно-два тягучих, словно расплавленный сахар мгновений пришли и образы.

Перед его закрытыми глазами проплывали тусклые сгустки, разноцветные лучи, испаряющиеся мерцающими точками, жесткие плоскости и мягкие, трепещущие на невидимом ветру силуэты. Сегодня он видел даже пару таких вещей, которые ему не попадались ранее и описать которые он бы не взялся. Это он-то! Воистину, сегодня был странный день. Впрочем, это было неважно. Он их видел, и на краешке сознания отпечатались мысли о том, что это такое и что они означают. А рассказывать и описывать — кому?

Благо, его никто и не расспрашивал.

Большинство его недавних знакомых считало его серьезно двинувшимся на почве разной ерунды и потому в разговоры на подобные темы вступать опасалось. Мало ли что ему взбредет в голову, в обычных делах он парень нормальный, а тут — черт его знает. Никто из них не знал его дольше, чем он жил в этом городе. А жил он тут всего третий год.

Через несколько минут его кресло, шорты и рубашка были мокрым от пота.

Каждый такой сеанс выжимал из него столько воды, что он уже давно не удивлялся одной своей странной мысли. Мысли о том, что люди на самом деле есть не что иное, как разумные коллоидные растворы.

Но кем бы он ни был — а сегодня он хотел видеть ее.

Последнее время он редко позволял себе с ней встречаться. Что-то с ним творилось странное, и разобраться в этом он не мог.

Темные зеленые полосы… серые ленты, обвивающиеся на мгновение вокруг него и вдруг срывающиеся потоком… уносящиеся вдаль… желтые, расплывчатые пятна — окна домов или фонари?., синее, трепещущее полотнище над головой… яркое, но нежное полыхание…