заждавшейся Белке её порцию ужина.
Атмосфера за столом становится менее нервной, и концу тарелки Дрейк удивлённо замечает: — Слушай, а ведь сработало. Это что, какая-то секретная дзенская техника?
— Вообще, это экспромт. Немного медитации, немного физиологии. Ты медленнее и тщательнее ешь, пищеварение работает лучше, в кровь быстрее поступает глюкоза, мозг реагирует сигналом к выбросу эндорфинов — и жизнь видится в более светлых тонах.
— Просто и гениально, — разводит руками Дрейк. — Но сам бы я до такого фиг догадался.
Естественно, он преувеличивает, однако мне всё равно приятна его похвала. И, полагаю, степень этой приятности написана у меня на лице чересчур явно.
— Добавку будешь? — кашлянув, спрашиваю я.
— Буду. Спасибо, Бабочка.
Я спасаюсь необходимостью отвернуться к казану на плите и спешу увести разговор в сторону от моих кулинарных способностей.
— Кстати, о Бабочке. Расскажешь мне, как он выглядит?
— В смысле, «расскажешь»? Ты разве сам себя не видел?
— В лимбе? Нет, зеркал мне там не попадалось, а посмотреться в Лету как-то и мысли не возникло.
Я ставлю перед Дрейком тарелку с добавкой, однако он не торопится приступать к еде, обдумывая ответ на мой вопрос.
— Я в описаниях не силён, предупреждаю сразу. То, что Бабочка похож на тебя, думаю, и так понятно. Веснушки у него, правда, поярче, и глаза зелёные, как трава. И ещё волосы — натуральный лён, никогда бы не поверил, что такой оттенок может быть естественным. Но главное различие между вами это, наверное, то, что Бабочка весь как-то мягче, тоньше — и в чертах, и в телосложении. Может, даже ростом пониже.
— Он красивее, чем я?
— Нет, что за странный вопрос? Как кто-то из вас, в принципе, может быть красивее, если ты — это он?
— Логично. Дрейк, скажи, я ведь внешне изменился за последнее время? В сторону Бабочки?
— Ну да, сейчас вы похожи больше, чем, допустим, полгода назад. Ты, вообще, почему этим заинтересовался?
— Да вот. Полез в альбомы с фотографиями и заметил, что я уже не совсем я. Плюс Ольга сегодня меня не сразу узнала.
— Так-с, с этого места поподробнее, — Дрейк подаётся вперёд. — Где это вы с ней успели пересечься?
— В парке столкнулись, причём буквально. Ты про плов не забывай, хорошо? Остынет ведь.
— Хорошо, а ты рассказывай.
Я подробно излагаю события первой половины дня, и за время рассказа Дрейк успевает закончить с ужином.
— Думаешь, нашлась для Белки новая хозяйка? — проницательно спрашивает он в конце истории.
— Я бы очень этого хотел.
— Ради Ольги или ради Белки?
— Ради обеих.
— Зачем, Бабочка?
За мягкими интонациями вопроса кроется желание получить ответ на давнюю загадку, только проблема в том, что я сам до конца не понимаю всех причин.
— Может, потому что мы чем-то похожи, а у меня никогда не было сестёр или братьев, — наконец подбираю я относительно сносную формулировку.
— Опасные игры.
— Да, я понимаю, — Но всё равно плохо держу дистанцию, надеясь на пресловутый «авось».
Мы потихоньку убираем со стола: Дрейк моет посуду, а я расставляю всё по местам. Уютная рутина, в процессе которой Дрейк по-светски невзначай спрашивает: — Слушай, а просветление контактным путём не передаётся?
— Ну, вообще, считается будто настоящий гуру может подтолкнуть ученика к выходу в самадхи всего одной мыслью. А что?
— Да так. Заметил за собой необычные размышления и подумал, уж не от тебя ли подхватил?
— Не от меня, это точно. Мне до гуру как до Проксимы Центавра пешком. А что конкретно ты заметил?
— М-м, ну вот сейчас, например. С одной стороны, я тебя ревную. А с другой, наблюдаю за тем, как я тебя ревную. К слову сказать, весьма познавательное зрелище.
— Ревнуешь? — Может, я неправильно его расслышал? — Меня? К ко… к Ольге?
— Я же не говорю, что это умное чувство. Просто оно есть, как факт.
Хотя никаких грешков за мной не числится, мне всё равно становится стыдно.
— Не надо, — глупо прошу я Дрейка. — Ни единого повода нет и не будет, хоть Ахероном, хоть Стиксом могу поклясться.
— Я знаю, — Дрейк протягивает мне последнюю вымытую тарелку. — Не парься, тут дело в инстинктах, а ими сложно управлять.
С последним я согласен, однако у моей совести мнение иное, и менять его она не торопится.
— Бабочка, скажи, ты сам когда-нибудь кого-нибудь ревновал? — любопытствует Дрейк.
— Нет.
Судя по изумлению на лице Дрейка, я в который раз продемонстрировал свою нестандартность.
— Вообще нет? Даже меня?
Тут он понимает, что именно сказал, только обратно слова не вернуть.
— Особенно тебя, — Надеюсь, у меня получится правильно объяснить. — В моём представлении, ревность — суть чувство собственности, а ты не можешь принадлежать кому-то, кроме самого себя. Да, может быть больно, может быть страшно тебя потерять, но это тема для разговора, а не причина пытаться силой в чём-то тебя ограничить. Если я… если ты мне важен, то твоя свобода мне тоже важна.
— А если становится слишком больно, и разговоры не помогают?
— Ну, уходить или оставаться — всегда мой выбор.
— Ты удивительный, — после недлинной паузы говорит Дрейк.
— Уникальный, — поправляю я характеристику, стараясь не обращать внимания на прилившую к щекам кровь. Интересно, я когда-нибудь перестану краснеть, как школьница, под таким его взглядом?
— Одно другому не противоречит. Чаю?
— Да, давай, — я страшно благодарен за этот переход к вещам обыденным. Всё-таки разговоры о чувствах — не мой конёк. — Травяной?
— Если мы его ещё не весь выпили.
— Вроде бы оставалось что-то, — Достаю из углового шкафа круглую жестянку из-под печенья и открываю крышку: — Ну, на пару раз хватит, потом придётся переходить на магазинный. Ты какой больше любишь?
— К чаям я менее придирчив, чем к вискарю. Пью любой, кроме этого, как его, — Дрейк прищёлкивает пальцами, — пуэра.
— Я тоже пуэр не особенно понимаю, но, может, его просто заваривать надо каким-то специальным способом, — я доливаю в чайник воду и ставлю на огонь.
— Может, и надо, — не спорит Дрейк. — Слушай, я со своими психами совсем забыл спросить: как твои боевые синяки?
— Нормально. Радуют меня оттенками фиолетового.
