Читаем без скачивания Принц Галлии - Олег Авраменко

— Обоих?! — пораженно переспросил Габриель.

Филипп вздохнул, впрочем, без излишней грусти.

— Да, печальная история, нечего сказать. Бедный дон Арманд! Сначала умер сын, затем старший внук, а полмесяца назад — и младший, который имел глупость получить ранение, сражаясь с маврами. Покойный виконт Готийский был еще тот тип — при своем положении вел образ жизни бродяги-рыцаря, искал на свою голову приключений и, наконец, доискался. Представляю, каково сейчас старому маркизу. Наверное, это несладко — остаться на склоне лет круглым сиротой… Гм, почти круглым. Не считая племянницы, бывшей императрицы, недавно ушедшей в монастырь, у него есть еще Анна — его двоюродная внучка и…

— И наследница майората, — подхватил Габриель, поняв, в чем дело. — Если вы с Анной Юлией объедините свои родовые владения, в ваших руках окажется добрая треть Галлии.

— Вот именно. Женившись на Анне, я смогу в любой момент заявиться к королю и прямо сказать: ну-ка, дядя, освободи место на троне… Конечно, я так не поступлю. Королевская власть священна, и негоже ронять ее, низвергая помазанника Божьего. Но я потребую от дяди и Сената безусловного признания меня наследником престола и соправителем королевства. Постепенно в моих руках сосредоточится вся реальная власть, а за дядей Робером останется лишь титул, от которого он, надеюсь, отречется добровольно, без принуждения с моей стороны. А если нет, я предложу Сенату принять закон о дуумвирате. Самое большее через пять лет мы с Анной станем королем и королевой.

— Подобные рассуждения я уже слышал, — заметил Габриель. — Но тогда речь шла о Наварре и о госпоже Маргарите.

— И о Наварре, и о Маргарите придется позабыть. Теперь я должен жениться на Анне хотя бы для того, чтобы помешать ей выйти за Людовика Прованского. В данных обстоятельствах мы с ним — главные претенденты на ее руку. В следующем месяце графу Людовику исполнится четырнадцать, он станет совершеннолетним и не замедлит посвататься к Анне. Прибавь к Провансу Готию, Руэрг и Перигор, не забудь также о поддержке герцога Савойи, который примет сторону сильнейшего, — и корона в руках у этого мальчишки. Поверь, я искренне сожалею о кончине виконта Готийского, помешавшей моим планам объединить Галлию и Наварру в одно государство. Но если ему суждено было умереть бездетным, то умер он вовремя и, к счастью, я узнал об этом до официального объявления о помолвке с Маргаритой.

— А кстати, откуда вы узнали? Что-то я не слышал никаких разговоров.

— Лишь вчера вечером император получил письмо от маркиза Арманда, так что слухи еще не успели распространиться. А поведала мне об этом Анна, полагаю, не без умысла — то ли по наущению отца, то ли по собственной инициативе. Но как бы то ни было, мне определенно дали понять, что я совершаю большую ошибку, сватаясь к Маргарите.

— А что думает по этому поводу ваш отец? Или он еще ничего не знает?

— Да нет, знает. Перед уходом мы успели переговорить. Но тогда я был слишком возбужден, чтобы принимать такое важное решение.

— А теперь?

— Теперь я вижу, что других вариантов нет. — Филипп потянулся и зевнул. — Значит так, Габриель, будет тебе поручение. Разыщешь моего отца — он, должно быть, еще пирует, — и передашь ему, что я…

Что именно следовало передать герцогу, Филипп сказать не успел. В этот момент дверь настежь распахнулась и в комнату, спотыкаясь, вбежал д’Обиак. Не устояв на ногах, он грохнулся ничком на пол.

Следом за ним вошла Маргарита. Завидев ее, Габриель мигом вскочил на ноги, а Филипп лишь перевернулся набок и подпер голову левой рукой, приняв позу древнего римлянина, возлежащего в триклинии за обеденным столом.

— Добрый вечер, принцесса, — сказал он, весело поглядывая на пажа, который сидел на полу и потирал ушибленные колени. — Присаживайтесь, пожалуйста. Вы уж простите, что я не приветствую вас стоя, но для этого имеется уважительная причина: я очень устал.

Бросив на него испепеляющий взгляд, Маргарита села в кресло напротив дивана и гневно произнесла:

— Слыханное ли дело, сударь, чтобы наследной принцессе в ее дворце преграждал путь какой-то паж!

— Я в отчаянии, ваше высочество! — с виноватым видом отозвался д’Обиак, поднимаясь на ноги. — Но, осмелюсь заметить, что вы превратно истолковали мои намерения. Я лишь хотел по форме доложить монсеньору…

— Молчи, негодный мальчишка! — визгливо выкрикнула Маргарита. — Поди вон!

— И в самом деле, Марио, — поддержал принцессу Филипп. — Уберись-ка отсюда по добру по здорову. И ты, Габриель, тоже ступай. Разыщи моего отца и передай ему, что я согласен. Пусть действует.

Габриель молча поклонился и вышел. Вслед за ним, затравленно озираясь на принцессу, из комнаты выскользнул д’Обиак.

Когда дверь закрылась, Филипп, не меняя позы, холодно взглянул на Маргариту и с наигранным безразличием осведомился:

— Итак, сударыня, не соблаговолите ли объяснить, что привело вас ко мне в столь поздний час?

Глава XXXV

Сватовство по-гасконски

Что ответила Маргарита на эту вежливо-издевательскую реплику, мы узнаем несколько позже; а сейчас последуем за Габриелем де Шеверни, который отправился выполнять поручение Филиппа.

Герцога он разыскал без труда. Как и предполагал Филипп, его отец еще не покинул пиршественный зал и как раз беседовал с императором Римским, который излагал ему свою теорию о том, что подлинным автором написанной в начале прошлого века «Божественной комедии» был вовсе не наследный принц Италии Марк-Антоний Юлий, а некий Данте Алигьери, придворный поэт императора Августа Х. Ловкий и изворотливый политик, в частной жизни Август ХII был воплощением кристальной честности и порядочности. Не понаслышке зная, как тяжелы муки творчества и какие крепкие узы связывают художника с каждым его творением, он всей душой ненавидел плагиат и не прощал этот грех никому, даже собственным предкам.

Габриель уже несколько минут расхаживал по залу, то и дело бросая на герцога и императора нетерпеливые взгляды, но не решался подойти ближе и вмешаться в их разговор. Август ХII первый заметил его и, прервав свой неторопливый рассказ, произнес:

— Мне кажется, достопочтенный, что дворянин твоего сына страстно желает поведать тебе нечто крайне важное и безотлагательное.

Он обращался к герцогу в единственном числе, так как разговор велся на той своеобразной итализированной латыни, которая в те времена еще довольно широко употреблялась в среде римской аристократии и в международном общении.

Проследив за взглядом императора, герцог утвердительно кивнул, сразу же извинился, что вынужден отлучиться, и поднялся с кресла. Габриель спешно направился к нему.

— Вас прислал мой сын? — спросил герцог.

— Да, монсеньор. Он велел передать, что согласен.

— А конкретнее?

— К сожалению, монсеньор, обстоятельства не располагали к тому, чтобы давать мне более конкретные указания. Однако из нашего разговора, предшествовавшего появлению этих обстоятельств, можно с уверенностью предположить, что монсеньор сын ваш не станет возражать, если вы воспользуетесь удобным случаем и попросите у императорского величества руки его дочери.

— Благодарю вас, барон. Ступайте и, если позволят упомянутые вами обстоятельства, передайте Филиппу, что я немедленно этим займусь.

Габриель поклонился и отошел в сторону, но зал не покинул, решив дождаться более определенных результатов.

Между тем герцог вернулся на свое место и снова попросил у императора прощения за вынужденную отлучку. Терпеливо выслушав в ответ пространные рассуждения о незавидной участи державных мужей, которых даже в редкие минуты досуга не оставляют в покое государственные дела, герцог сказал:

— Увы, ты прав, Цезарь.[7] Вот и сейчас дворянин моего сына вернул меня с небес на землю. Если не возражаешь, я хотел бы поговорить с тобой о вещах более приземленных, чем поэзия.

Август ХII заметно оживился.

— С превеликим удовольствием, достопочтенный. Не угодно ль тебе сообщить о предмете предстоящей беседы?

По тому, как замешкался с ответом герцог, окружавшие его и императора дворяне догадались, что намечается конфиденциальный разговор. Все они в одночасье вспомнили о каких-то неотложных делах, и вскоре двое могущественных вельмож остались в этой части зала одни.

— Август Юлий, — веско произнес герцог. — Как ты, наверное, догадался, речь пойдет о твоей дочери Анне.

— Я предполагал это.

— В таком случае я не вижу оснований хитрить и изворачиваться…

Август ХII сделал нетерпеливый жест.

— Прости, что перебиваю, достопочтенный, но я даже настаиваю на откровенности. Когда дело касается наших детей, это слишком серьезно, чтобы прибегать к обычным дипломатическим уверткам. В данной ситуации прямота — самая лучшая политика. Прежде чем ты скажешь то, что я надеюсь от тебя услышать, я хотел бы ради установления между нами полного доверия сообщить, что вчера получил от Арманда Готийского письмо. Он просит как можно скорее выдать Анну замуж, ибо хочет удостовериться, что после смерти, приближение коей чувствует все явственнее, его владения попадут в надежные руки.