В то же время по всей стране начали заключать пари, столь любимые янки. Не проходило дня, чтобы в газетах не появлялось несколько заявлений такого рода: Джон Салливан из Нью-Джерси, держит пари на пять тысяч долларов против оправдания Красного Капитана; вслед за тем являлся ответ: Уильям Чайлдерс из Мэриленда держит пари на пять тысяч долларов за оправдание Красного Капитана.
Словом, дошло до того, что Красный Капитан чуть не котировался на бирже.
Что же это было за дело? Одни утверждали, что капитан честнейший, порядочнейший и благороднейший человек, какого только видел свет, и что вместо того, чтобы предавать его в руки правосудия, правительству следовало встретить его с музыкой и устроить ему торжественный банкет! Другие утверждали, наоборот, что это темная личность, негодяй и мерзавец чистейшей воды, с которым народ должен был покончить судом Линча тотчас по его прибытии.
Желая остаться беспристрастными, мы только дословно приведем обвинительный акт, прочитанный при открытии заседания высокочтимым Джоном Хэбкуком Литлстоном, старшим секретарем суда, и составленный не менее высокочтимым мистером Изикьелом Джо Суитмаусом.
За несколько минут до открытия заседания мистер Джон Хэбкук Литлстон с озабоченным видом поднялся на возвышение, предназначенное для судей, чтобы убедиться, все ли в порядке, и по обыкновению стал распекать своего помощника за недосмотр и непорядки.
— Право, мистер Дарлинг, я не знаю, куда вы запрятали сегодня свою сообразительность и свой ум! Как вы могли допустить, чтобы подле кресла господина председателя поставили точно такую же плевательницу, как подле кресел присяжных заседателей? Вам должно быть известно, что председатель весьма дорожит своими привилегиями! Прикажите сейчас же поставить господину председателю плевательницу стоимостью в двадцать пять долларов, с тончайшим песочком, а присяжным — плевательницы стоимостью в пять долларов.
— Нет, право! Мистер Дарлинг, вы совершенно не способны выполнять обязанности, соответствующие занимаемой вами должности! — вновь начинает высокочтимый мистер Литлстон, продолжая свой осмотр.
— Да что я еще такого сделал?! — восклицает негодующим тоном помощник. — Какое новое упущение?
— Какое упущение! Вы забыли приказать поставить ящик с карандашами для судьи Барнета: ведь его сын прислал сегодня ящик с шестьюдесятью дюжинами карандашей; это обычная порция мистера Барнета в те дни, когда у нас заседания затягиваются до ночи!
Дело в том, что американцы так строго применяют в жизни свою излюбленную поговорку «time is money», то есть «время — деньги», что нередко готовы пожертвовать сотней тысяч долларов, чтобы опередить своих конкурентов хотя бы всего на несколько часов. Чтобы не терять даром времени даже во время заседаний, научных прений и митингов, многие американцы занимаются каким-нибудь ручным, чисто механическим трудом, не отвлекающим их мыслей; так, например, один посредством особого инструмента изготовляет конверты из груды белой бумаги, целые кипы которой лежат подле него на столе; другой, как судья Барнет, чинит карандаши; третий выдалбливает из дерева маленькие лодочки и оснащает их шелковыми нитями. Пользование уже заранее очинёнными карандашами также позволяет выигрывать время, и сын судьи Барнета таким образом экономит его, а отец не теряет его даром, слушая прения в суде и очиняя в то же время карандаши.
В тот момент, когда часы на здании суда пробили час, двери в зале заседания раскрылись, и помещение, предоставленное для публики, было взято приступом в ту же минуту. Почти одновременно с этим судья Барнет занял председательское кресло, а двенадцать присяжных разместились по обе стороны председателя.
После обычных предварительных формальностей мистер Дарлинг сообщил о стоящем на очереди деле:
«Дело Кантонской китайской переселенческой компании; представитель, мистер Изикьел Джо Суитмаус, против высокочтимых джентльменов — капитана Джонатана Спайерса, Сэмюэла Дэвиса, его лейтенанта, и судового врача парохода „Калифорния“, Джона Прескотта».
Все трое обвиняемых, остававшихся на свободе благодаря залогу в двадцать тысяч долларов, тотчас же вышли и заняли свои места на скамье подсудимых; с ними вошел и их адвокат, мистер Джером Нойстонг, один из наиболее выдающихся юристов в Соединенных Штатах, сенатор штата Нью-Йорк, нарочно прибывший в Сан-Франциско для защиты обвиняемых, за вознаграждение в тридцать тысяч долларов.
— Джентльмены, — начал председатель, судья Барнет, готовясь очинить первый карандаш, — признаете ли вы себя виновными?
— Нет, судья Барнет! — отозвались разом все трое обвиняемых.
— Вы слышите, Литлстон, эти джентльмены не признают себя виновными! Ну а теперь, мистер Суитмаус, не будете ли вы добры изложить присяжным обстоятельства вашего дела, — продолжал председатель, обращаясь к адвокату обвинителей, — я готов дать вам слово, если мистер Джером Нойстонг ничего не имеет против.
— Мы не можем ничего иметь против чего бы то ни было, — возразила знаменитость, сопровождая свои слова великолепным жестом. — Нам даже неизвестно, зачем мы здесь! Досточтимый собрат наш, Изикьел Джо Суитмаус, вероятно, с целью дать работу своим клеркам прислал повестки о явке в суд моим доверителям, в которых он именует их злодеями, мошенниками, разбойниками и подобными любезными эпитетами, за которые мы предполагаем полностью рассчитаться с ним, взыскав судебные издержки и убытки. Повинуясь предписанию статьи особого уложения штата Калифорния, требующего, чтобы гражданин немедленно явился в суд по получении им повестки, мы пришли сюда и теперь ожидаем, чтобы досточтимый мистер Суитмаус соблаговолил объяснить нам причины и основания, побудившие его к подобному образу действий по отношению к нам, образу действий, который, я должен сознаться, заставляет меня серьезно опасаться за состояние его умственных способностей.
Шепот одобрения сопровождал эти слова опытного оратора, который возложил на своего оппонента трудную задачу изложения дела, а сам приготовился только слушать, предоставляя Суитмаусу нападать и обвинять, не получая немедленного ответа на свои слова, излагать доказательства и приводить аргументы, имея перед собой совершенно безмолвного противника, подстерегающего малейшую его оплошность, готового воспользоваться каждой его ошибкой, каждым промахом и спокойно выжидающего удобного момента, чтобы несколькими ловкими приемами разрушить все с таким трудом воздвигнутое здание обвинения.
В Соединенных Штатах судебные дела ведутся не так, как в Европе. Здесь это не борьба общества и общественной совести с преступником и преступлением, а просто своего рода словесный турнир между двумя адвокатами — адвокатом обвинения и адвокатом защиты. Присяжные не ознакомляются предварительно с делом, на них не может повлиять ни мнение или взгляд председателя, ни речь прокурора, заинтересованного в обвинении подсудимого. Здесь председатель суда — просто судья, который призван только применять законную меру наказания или взыскания после того, как будет произнесен приговор. Ему даже не предоставляется право ставить какие-либо вопросы; его назначение — поддерживать порядок в зале суда, следить за дебатами, давать слово тому или другому из адвокатов и не допускать, чтобы они в пылу схватки от слов переходили к действиям и вцеплялись друг другу в горло или волосы, что в Америке, особенно в западных штатах, случается нередко.
