— Не делай этого, Эйрик, — тихо взмолилась она, закрывая глаза, словно от внезапного приступа боли. — Я никогда не смогу простить тебе этого, а мне ужасно хочется… гармонии.
— Я должен, Идит. Ты вынуждаешь меня к этому, — заявил он, стараясь, чтобы она поняла. — С самого первого дня ты постоянно бросаешь мне вызов, как наедине, так и на глазах у моих людей. Твой маскарад стал одним из примеров этого. И то, что ты сегодня не подчинилась моему приказу, да к тому же принимала за меня решения, является лишь частью тех твоих поступков, которые я более не намерен терпеть.
Была еще одна причина, которую он не мог открыть Идит. Один из батраков подслушал, как этим утром Стивен из Грейвли хвастался о своем намерении похитить леди из Равеншира и держать ее заложницей в обмен на сына. Даже теперь кровь у Эйрика кипела, а кулаки невольно сжимались при мысли о тех неслыханных злодеяниях, которые Грейвли готовит для Идит, когда она попадет в его западню.
Эйрик не мог допустить, чтобы Стивен протянул свои нечестивые лапы к Идит, и в то же время знал, что упрямая жена никогда не согласится по доброй воле сидеть в стенах замка. Когда речь идет о ее собственной безопасности, она ведет себя слишком беспечно. Да, она пообещает соблюдать осторожность, но лишь только появится на свет где-нибудь ягненок, или начнут роиться пчелы, или она прослышит про то, что в Йорке можно выгодно продать какую-нибудь ерунду, она не задумываясь покинет надежные стены Равеншира, забыв про опасность.
— Ты слишком преувеличиваешь мое своеволие, — возразила она, прервав его размышления. Она продолжала лежать в остывшей воде, а ему хотелось объяснить ей, что своеволие входит в число ее прелестей. Ему хотелось вытащить ее из воды, обнять и продолжить то, чем они занимались в этот день на берегу ручья.
Но он не мог. Не теперь.
— Своеволие! Ты недооцениваешь свой норов, миледи. Если уж я должен остаться в Равеншире, мне нужно, чтобы меня уважали мои воины и остальные подданные.
— Но…
Эйрик протянул вперед руку, останавливая ее дальнейшие слова:
— В замке может быть только один господин. И им являюсь я, миледи.
Она устало посмотрела на него:
— Итак, я должна понести наказание за свое упрямство. Вот что значит эта тюрьма? — Она обвела рукой запертую комнату.
— Она будет тюрьмой лишь в том случае, если ты сама этого захочешь.
Она скептически подняла брови.
— Но что именно ты хочешь просить от меня?
— Подробности мы можем обсудить позже, — сказал он, протягивая ей полотенце. — Ты уже посинела от холода.
Она швырнула полотенце на пол.
— Говори сейчас. — Ее глаза блестели от ярости, она тяжело дышала, приоткрыв губы. Восхитительные губы.
Может, просто рассказать ей про Стивена и свои опасения за нее? Нет, решил он, это слишком опасно, слишком рискованно, пока у него не появится больше времени, чтобы обеспечить ее послушание. Он должен защитить ее любой ценой. Набравшись духу, он продолжал:
— Я буду принимать все решения, касающиеся Равеншира, — его защиты, ферм и полей, батраков и рабов. И тебе нет необходимости покидать стены крепости. Если ты захочешь мне что-то предложить по управлению хозяйством, я выслушаю тебя, разумеется, но окончательное решение останется за мной, как это и должно быть.
— А в твое отсутствие?
— Идит, ты слишком ревностно относишься к этому.
— А в твое отсутствие? — прозвучал ее ледяной голос.
Разговор проходил вовсе не так, как задумал его Эйрик. О, он не сомневался, что Идит станет протестовать против его условий, однако не ожидал, что будет ощущать себя таким виноватым.
— В мое отсутствие ты будешь советоваться с Вилфридом.
— Советоваться или подчиняться?
Эйрик почувствовал, что краснеет, и промолчал.
— А мои пчелы? Ты и их у меня отбираешь?
— Идит, я ничего у тебя не отбираю. Ты должна радоваться, что я снимаю с твоих плеч этот тяжелый груз. — Даже ему стало понятно, насколько неубедительно звучат его слова, хотя он и подбирал их как можно тщательней. — У тебя появится время, чтобы…
— Я задала тебе вопрос, супруг. Пожалуйста, окажи любезность и дай ответ, — фыркнула она. — Что будет с моими пчелами?
— Ты можешь продолжать разводить своих пчел, гнать мед, варить медовуху и делать свечи, но только я не хочу, чтобы ты ездила в Йорк и улаживала там свои дела. Это слишком опасно. И неприлично.
— Ты ублюдок!
Окончательно разъярившись, она встала в лохани на ноги, расплескивая воду и не обращая внимания на свою наготу. На короткий миг кровь у Эйрика забурлила от прекрасной ее наготы, а сердце гулко заколотилось в грудной клетке.
А она схватила маленькое полотенце, прикрылась им спереди и произнесла спокойным, ледяным голосом:
— Убирайся. Убирайся из этой комнаты, пока я не прикончила тебя голыми руками. Можешь запирать меня здесь до конца жизни. Я никогда не соглашусь на твои условия. Никогда.
Слезы наполнили ее лучистые глаза, она усиленно заморгала, чтобы не расплакаться при нем. Эйрик почувствовал себя так, словно получил удар в живот.
— Будь моя воля, я бы никогда не пошла на брак. При нашей первой встрече я говорила тебе, что женщины теряют независимость, когда выходят замуж. Я-то думала, что ты не такой, как все, будь ты проклят. — Потом с грустью добавила: — Я думала, что ты другой.
Он протянул к ней руку. Она оттолкнула ее.
— Идит, прошу тебя, верь мне. Возможно, это продлится недолго, а потом…
— Почему я должна тебе верить? — пронзительно закричала она. — И почему все это ненадолго? Ты хочешь сказать, что я стану послушной, как девицы с коровьими глазами? И буду кланяться тебе, когда ты будешь входить сюда? Повторять каждое мудрое слово, которое ты обронишь со своих уст?
Эйрик скрипнул зубами, не чувствуя больше в себе желания пойти на мировую.
— Давай ложиться, Идит. День был долгим. Мы можем обсудить все остальное утром, когда ты немного успокоишься.
— Силы небесные! Да у тебя, должно быть, каша вместо мозгов, если ты думаешь, что я лягу вместе с тобой в эту ночь… — Она неожиданно запнулась, и лицо ее вспыхнуло. — Или раскину для тебя ляжки, ты, жалкий негодяй.
— Мы будем спать вместе, жена, — заверил ее Эйрик, надвигаясь на нее, а она пятилась, все еще прижимая к телу смешной маленький кусок ткани, который не закрывал ни ее длинных ног, ни многого другого. Внезапно ему захотелось, чтобы эти ноги обхватили его за талию, а этот рот издавал стоны под его поцелуями. — Да, мы будем спать вместе. Более того, ты наденешь тот наряд, который я тебе оставлю.
— Наряд? Какой наряд? — Она осмотрела комнату и ничего не увидела, если не считать сетки для пчел, висевшей на деревянном гвозде. Когда ее осенило, она с ужасом пробормотала: — Не хочешь ли ты сказать…
