Я сказал Бену Брасу о своем намерении.
— Ты прав, — ответил он, — смелее, Вилли! Освободи этих несчастных. Я сам думал об этом… Спеши только и будь осторожен.
Я не дослушал его и бросился к люку. Дым стал до того густым, что я не мог рассмотреть испуганных лиц негров. Еще несколько минут — и эти сверкающие глаза угаснут навсегда, раздирающие душу голоса заглушит смерть…
Я помнил хорошо, откуда начал плотник рубить решетку и, схватив топор, изо всех сил ударил по тому же месту. Перекладины решетки скоро подались, мне нечего было больше делать, и я поспешил к носовой части судна. В ту минуту, когда я схватился за решетку, чтобы спуститься к Бену, перекладины, закрывавшие люк, отскочили, и толпа негров целым потоком хлынула на палубу.
Я не останавливался больше, чтобы смотреть на них и, скользнув вниз по веревке, спустился к своему товарищу, встретившему меня с открытыми объятиями.
Глава 33
Плот, сделанный Беном, был достаточно велик для нас двоих и мог безопасно плыть по тихой поверхности океана, но буре или даже более просто ветру ничего не стоило опрокинуть его. Бен, правда, не имел никакого намерения плыть по морю на двух несчастных досках, он хотел только покинуть судно раньше большого плота, чтобы успеть, если возможно, до взрыва бочки с порохом. Предположив даже, что катастрофа случится раньше, чем мы успеем удалиться, мы здесь все же подвергались меньшей опасности, нежели на задней части судна. Затем мы могли присоединиться к большому плоту, когда он будет закончен.
Оказалось, что большой плот был готов одновременно с нашим, и все остававшиеся на борту матросы уже сидели на нем. Сначала мы не видели его, так как он находился позади судна, но едва мы удалились от «Пандоры», как сейчас же увидели плот и сидевших на нем матросов, которые спешили уйти подальше от судна из опасения, что на нем может оказаться порох. Хотя никто из матросов не говорил о своих подозрениях на этот счет, можно с достоверностью сказать, что многие из них догадывались о существовании бочки с порохом, которую капитан взял обратно у старого негра, и этому обстоятельству следует приписать ту поспешность, с которой они строили плот. Покинув судно, матросы, верившие в существование бочки с порохом, тотчас же высказали свои подозрения. Немудрено, что они так спешили удалиться от судна и что с такой тревогой следили за ходом пожара.
Как только Бен Брас увидел матросов, он поспешил к ним, надеясь догнать их за несколько минут, но это удалось ему не так скоро. Среди матросов на большом плоту было заметно какое-то странное движение. Они, видимо, были чем-то удивлены и в то же время страшно испуганы и старались как можно дальше уплыть от судна. Что было причиной их испуга? Они были слишком далеко, чтобы пожар мог повредить им, даже взрыв не представлял для них больше никакой опасности. Нет, не это беспокоило их.
Я взглянул на Бена Браса, надеясь получить от него объяснение такого поведения, но и Бен Брас вел себя не менее таинственно. Он стоял на коленях на передней части нашего маленького плота и изо всех сил греб веслами, чтобы догнать товарищей. Вместо того чтобы действовать со свойственным ему хладнокровием, он греб с какой-то лихорадочной поспешностью, как бы опасаясь, что плот исчезнет у него из виду. Он ничего не говорил, но при свете пламени я видел на лице его почти такой же ужас, как и на лице матросов, сидевших на большом плоту.
Нет, не опасение остаться сзади внушало ему такое сильное беспокойство. Мы двигались, правда, медленно, но между тем с каждым ударом весел все больше и больше приближались к большому плоту, который еле-еле двигался вперед, несмотря на все усилия экипажа. Какова же была причина такой необыкновенной поспешности Бена?
До сих пор я еще ни разу не оборачивался в сторону «Пандоры», потому что боялся смотреть на нее, да к тому же я слишком был занят тем, чтобы наш плот быстрее двигался вперед. Но тут я поднял голову и увидел ужасную картину. Я понял, почему Бен и его товарищи так стремительно спешили удалиться от «Пандоры».
Огонь дошел уже до середины судна, он пожирал остатки грот-мачты и находил себе обильную пищу в громадном количестве просмоленных канатов, рей и других снастей, что давало ему возможность развиваться с большей силой и быстротой. Но ужасная картина, которую представляли всепожирающие языки пламени, лизавшие уже фок-мачту, была ничем в сравнении с раздирающим зрелищем, которое разыгрывалось на корме судна. На брашпиле, на абордажных сетках и вантах, вокруг водореза и даже на бушприте шевелилась масса человеческих существ, до того жавшихся друг к другу, до того скученных, что они совершенно покрывали все пространство, на котором находились. Их было больше четырехсот, освещенных пламенем и нависших на передней части, как рой пчел на ветке дерева.
Свет пламени, пылавшего вокруг этих несчастных, освещал их лица, тела и даже курчавую шерсть на голове кроваво-красным цветом, что придавало всему этому зрелищу сверхъестественный вид. Можно было подумать, что мы присутствуем на финале какой-то оперы, действие которой происходит в аду и где представляется сцена казни грешников, если бы раздирающие крики не напоминали нам слишком наглядным образом, что перед нами не опера. Яркий свет, усиливающийся с каждой минутой, давал нам возможность рассмотреть малейшие подробности страшной картины и видеть ужас в безумных глазах, пену на судорожно искривленных губах, страшные кривлянья людей, которые обезумели от отчаяния и крики которых сменялись резким хохотом, напоминавшим голоса гиен.
Женщины молили о спасении своих детей, они протягивали их к матросам на плоту, прося пощадить маленькие существа, обреченные на смерть. Как ни было ужасно это зрелище, не оно так сильно волновало матросов и не угрозы мужчин и просьбы женщин.
— Кто уничтожил решетки? — с ужасными проклятиями кричали матросы «Пандоры». — Кто освободил негров?
Мы в это время настолько уже приблизились к
