— Волкодлак живет в этом пансионе! Я выследил его… в ту ночь!
— Как?
— По запаху, — Гавриил шмыгнул носом, который вдруг зачесался неимоверно. — Я его духами облил… случайно… особыми… и потом по запаху шел. Пришел и вот…
— Спасибо. Мы обязательно проверим.
Евстафий Елисеевич и вправду взял на заметку и пансион этот, который знал в силу многочисленных жалоб, происходивших от его владельца, и жильцов его. Мало ли… стоял пансион у парка, и пан Вильчевский, любивший кляузы едва ли не больше денег, пускал жить всех, кто мог за проживание и потенциальный ущерб заплатить. Документов не спрашивал.
И жильцов в околотке регистрировать не спешил.
Последнее происходило отнюдь не из желания нарушить закон, но едино из жадности: за регистрацию надлежало уплатит десять медней, а расстаться с монеткою, хоть бы и самой малой, было выше душевных сил пана Вильчевского. Нет, в пансион Евстафий Елисеевич кого-нибудь да пошлет… послал бы Себастьяна, да о нем пока лучше забыть.
— Вы мне не поверили, — гость шмыгнул носом и, достав из рукава платок с черной траурною каймой, высморкался. — А я знаю, что говорю! Даже мне тут сложно… вон, насморк мучит. И шкура вся чешется, потому как жарко, душно и воняет все… а волкодлак и вовсе голову потеряет… звериная сущность его при малой луне отступает, но не уходит вовсе. Ей тут плохо. Дурно. И человеку будет нехорошо. А когда наступит новое полнолуние.
Гость сжал платок в руке.
— Вы не представляете, на что способен разъяренный волкодлак!
— А вы представляете? — Евстафий Елисеевич склонил голову набок.
А и верно сказал, жарко и душно, и в сюртуке этом, из шерсти сшитом по особому крою — портного Дануточка отыскала, сказав, что неможно барону в обыкновенных лавках одеваться — Евстафий Елисеевич прел, покрывался испариною, а к вечеру и чесаться начинал, будто бы лишайный.
— Да.
— И откуда, позвольте узнать?
Гость заерзал, но признался:
— Я на них охочусь. С детства.
Как по мнению познаньского воеводы, детство гостя было еще с ним, но Евстафий Елисеевич промолчал, ожидая продолжения:
— Я… я вообще за всякою нежитью… нечистью… мавки там… игоши… — он сунул руку в подмышку и поскреб. — И волкодлаки.
— Охотник за нежитью, значит? — уточнил Евстафий Елисеевич. И Гавриил важно кивнул. — А отчего ж ты, охотник, квелый-то такой?
Нежити на один зуб.
И верно, сей вопрос задавали Гавриилу не единожды, оттого он густо покраснел и признался:
— Болел я в детстве часто…
Гривна — мера веса, 0,41 кг.
Глава 17. О сложностях родственных взаимоотношений
Появлению Себастьяна дорогой братец вовсе не обрадовался.
Вскочил.
Кинул картишки, правда, предусмотрительно рубашками вверх да перчатками белыми прикрыл, чтоб, значит, не возникло у кого неправильных желаний. Оно и верно, нечего добрых людей вводить во искушение.
— Тебе чего? — недружелюбно поинтересовался Велеслав, одним глазом пытаясь за партнерами по игре следить, а другим — за братцем, выглядевшим на редкость недружелюбно.
— Поговорить, — осклабился братец.
И партнеры посмурнели, верно, осознав, что сему разговору предстоит быть долгим, нудным и оттого не скоро вернется Велеслав к игре.
— Занят я, — сделал он вялую попытку отбиться от назойливого родственничка, но братец вцепился в локоть, когти выпустил, которые рукав пробили.
А китель-то, чай, не казенный.
Шит по особой мерки, из аглицкого дорого сукна, в лазоревый цвет окрашенного…
— Ничего. Подождут… хотя…
Темные глаза Себастьяна задержались на пане Узьмунчике, появившемся в клубе третьего дня. Был он невысок, румян и простоват с виду, чем сразу снискал расположение Велеслава: видно было, что пан сей — есть глубочайший провинциал, которому в приличных клабах бывать не доводилось. Вот он и стеснялся, краснел, заикался.
Проигрывал, правда, по мелочи, но ведь вечер только — только начался.
Велеслав весьма себе рассчитывал и на вечер, и на пана Узьмунчика с его кожаным пухлым портмоне, где пряталась новенькая чековая книжка.
Да и наличные имелись.
— Ба! — воскликнул Себастьян, и пан Узьмунчик покраснел густо, ровнехонько, даже очочки его потешные кругленькие и те будто бы порозовели стыдливо. — Кого я вижу! А мне тут сказали, что ты, Валет, завязал…
— Так я ж… — неожиданно хриплым баском ответил пан Узьмунчик. — Я ж пока вот… в гости зашел.
— И вышел бы. Ты, Валет, аккуратней был бы… господа офицеры — это тебе не купцы. Напорешься. Так мало, что сам помрешь дурною смертью, так еще и статистику управлению попортишь. И мне потом возись с твоим убийством, гадай, кого ж ты так прокатил-то…
Пан Узьмунчик поднялся, оставив на столе банк, где уже лежал десяток злотней, не считая прочей мелочи.
— Я… пожалуй… пойду.
— Иди — иди, — благосклонно разрешил Себастьян. — И свечку поставь за свое чудесное спасение.
— Чудесное? — пан Узьмунчик отряхнулся совершенно по — собачьи, и из фигуры его вдруг исчезла и прежняя нескладность, и суетливость, и неуловимый провинциальный флер.
— Так разве ж я не чудо?
Братец когти убрал, но Велеслав мрачно отметил, что дыры на ткани останутся, и вовсе рукав ныне выглядит подранным, а значится, чинить придется.
Деньги просить.
У дорогой жены, которую он, Велеслав, честно говоря, побаивается. И оттого тянет сделать что-либо этакое, чего людям высокого звания делать никак неможно.
К примеру ударить.
Но сразу от мыслей этаких делалось неудобственно, да и страшновато: а ну как она, колдовка, пусть бы и утверждали иное, но Велеславу лучше знать, догадается? Прочтет? И сама уже ударом на удар ответит… и донес бы, как есть донес, куда следует, но…
Нельзя.
Не время.
Она-то думает, что умна, да только все бабы — дуры, это каждому ведомо. Пускай спровадит Лихослава, небось, колдовка с волкодлаком завсегда договорятся, пускай управится с купчихою этой, которая на Велеслава смела глядеть свысока да попрекать деньгами, не прямо, нет, но взглядом одним.
— Осторожней, братец. Гляди, с кем играть садишься, — Себастьян подранный рукав погладил, — Этак не то, что без порток останешься, но и без совести… хотя о чем это я? Избытком совести ты у нас никогда не страдал…
Велеслав оторвал взгляд от банка, который ушлый крупье сгребал, дескать, раз прервана игра этаким бесчестным способом, то и банк оный принадлежит клабу, а никак иначе.
— Чего?
— Того, Велеславушка. Валет это. Известный катала. Ищет таких вот, как ты, глупых и фанфаронистых, готовых провинциального сиротинушку раздеть — разуть…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
