— Я верю, и многие это подтвердят, что у Мадемуазель поистине благородное сердце.
— Дай Бог, чтобы так оно и было, мадам! Что до меня, то я — дитя Парижа, и я не доверяю вельможам, которые пичкают народ плодами, выросшими на почве разногласий, плодами столь же гнилыми и горькими, как те, что свалены в кучу перед вашим домом, господин прокурор. Но действуйте, мадам, сделайте этот шаг, если вы верите Мадемуазель. Я же, в свою очередь, могу посоветовать вам разговаривать с ней с такой же легкостью, как и с прочими высокородными особами, и не делать упор на том, что с вами обошлись несправедливо.
Анжелика слушала его, и в ее сердце вползало сомнение. Она так рассчитывала на Мадемуазель. А этот адвокатишка в стоптанных башмаках, похоже, не сомневался, что Анжелика несколько недель по-приятельски болтала с Мадемуазель, но и не считал, что та может оказать настоящую помощь.
Она достала кошелек и отсчитала несколько экю.
— Вот вам на расходы. Они, вероятно, случатся во время расследования.
— Благодарю, мадам, — ответил адвокат и, бросив на деньги удовлетворенный взгляд, сунул их в тощий кожаный кошелек, который носил на поясе.
Он учтиво распрощался и вышел.
Тут же огромный датский дог, белый в коричневых пятнах, терпеливо ждущий хозяина за углом дома, вскочил на лапы и последовал за ним. Адвокат же весело насвистывал, заложив руки в карманы.
— Не внушает мне доверия этот человек, — призналась Анжелика зятю, — по-моему, он просто тщеславный, бездарный остряк.
— Блестящих способностей молодой человек, — возразил прокурор, — хоть и беден, как большинство ему подобных. В Париже избыток адвокатов, претендующих на должность. Этот, должно быть, унаследовал должность своего отца, купить ее ему не по средствам. Я рекомендовал вам его, поскольку, с одной стороны, я отдаю должное его уму, а с другой — его услуги не обойдутся вам слишком дорого. Вы дали ему небольшую сумму, но с помощью этих денег он сотворит настоящее чудо.
— Деньги — не проблема. Если необходимо, мой муж получит помощь самых опытных юристов.
Мэтр Фалло бросил на Анжелику одновременно высокомерный и хитрый взгляд.
— У вас с собой неисчерпаемая казна?
— Со мной — нет, но я отправила маркиза д'Андижоса в Тулузу. Он должен повидаться с нашим управляющим, и если срочно потребуются деньги, то он продаст какие-нибудь земли.
— А вы не боитесь, что на вашу собственность в Тулузе наложили арест так же, как на дом в Париже?
Анжелика ошеломленно поглядела на него.
— Это невозможно, — пробормотала она, — почему они так поступают с нами? За что? Почему все ополчились против нас? Мы никому не причинили вреда.
Юрист сделал неопределенный жест.
— Увы! Мадам, в этот кабинет приходит множество людей, и все они говорят то же самое. Послушать их, так никто ни в чем не виноват, никто никому не причинил никакого вреда. Но процессы-то начинаются…
«Так же, как и работа для прокуроров», — подумала Анжелика.
Эта новая беспокойная мысль прочно засела у нее в голове, и во время прогулки она почти не обращала внимания на Голубиную улицу, улицу Мармозеток и улицу Фонарную, которые привели ее к Дворцу правосудия. Затем она прошла по набережной Орлож[218] к Новому мосту[219] на стрелке острова. Оживление, царившее на нем, привлекло внимание ее спутников. Вокруг бронзовой статуи Генриха IV стояло множество фургонов, в которых устроили прилавки, и торговцы на все лады расхваливали свой товар. Здесь можно было найти чудесный пластырь, без боли вырвать зубы, купить флаконы с подозрительной жидкостью, убирающей пятна с одежды, книги, игрушки или черепаховые бусы, помогающие от болей в животе. На установленной тут же сцене хрипели трубы, и акробаты жонглировали стаканчиками. Некто в поношенном костюме вынырнул из толпы, сунул в руку Анжелике лист бумаги и потребовал десять су. Она машинально протянула их ему и положила листок в карман, а затем поторопила свою свиту, пребывающую в полном блаженстве.
У нее не было настроения предаваться безделью. Кроме того, на каждом шагу перед ней вырастали нищие, показывали гнойные раны, культи, замотанные кровавыми лохмотьями; нищенки совали ей в лицо своих покрытых корками детей, над которыми кружились мухи. Попрошайки появлялись из теней портиков, вставали со ступенек лавочек, и если сначала их просьбы о милостыне звучали умоляюще и жалобно, то потом они приобрели угрожающий тон.
У Анжелики не было больше мелких денег, от вида попрошаек ее мутило, и она попросила Куасси-Ба прогнать их. Мавр тут же оскалил свои белые зубы, похожие на зубы каннибала, и протянул руки к ближайшему нищему, который тут же ринулся прочь с удивительной для хромого прытью.
— А все из-за того, что мы идем пешком, как деревенщина, — повторяла рослая Марго, приходя во все большее негодование.
Их маленький отряд двигался вдоль нескончаемой галереи Лувра, соединявшей замок с Тюильри.
Огромная галерея, выстроенная из серого камня того же светлого оттенка, что и парижское небо, располагалась у самой кромки воды, демонстрируя путникам свои полукруглые и треугольные фронтоны и простой фасад, украшенный только коринфскими колоннами с листьями аканфа.
Анжелика была сейчас безразлична к этой почти суровой красоте, и стены показались ей просто до бесконечности длинными, да еще и зловещими. Рассказывали, что галерею приказал построить Карл IX, преступный король, который в случае восстания собирался бежать из Парижа, не выходя из своего дворца. В самом деле, по галерее Лувра можно было пройти прямиком в конюшни Тюильри, оседлать лошадь и тут же оказаться за городом.
У Анжелики вырвался вздох облегчения, когда она заметила увитую плющом деревянную башню, часть старой городской стены Парижа. Затем появился Павильон Флоры. Примыкавшая к нему галерея здесь заканчивалась, соединяясь через павильон с замком Тюильри.
Здесь воздух был свежее. С Сены веяло легким ветерком, рассеивавшим городское зловоние.
Наконец показался Тюильри — дворец, украшенный множеством архитектурных изысков, увенчанный белым, как облако, высоким куполом, в помещениях которого было множество светильников. Дворец, где царила женская грация, ибо он был задуман женщиной и для нее построен. Этой женщиной была Екатерина Медичи, наследница блестящей династии флорентийских герцогов и супруга короля Генриха II. Обезумев от горя, она приказала снести Турнельский дворец[220], ристалище, на котором у нее на глазах во время турнира погиб ее обожаемый супруг, когда копье его противника, Монтгомери, прошло сквозь забрало королевского шлема и попало ему в глаз. Облачившись до конца жизни в траур, Екатерина отвернулась от мест, «предназначенных для королевских игр», и удалилась в другой конец Парижа.
