Меня сильно подвели некоторые люди, злоупотребившие моим доверием, и я из-за этого был вынужден влезть в долги…
— А, вот что! — с живостью прервал дон Мариано. — Ну, это мы устроим. Скажите, сколько нужно, и я с удовольствием дам вам эту сумму. А потом, когда вы возвратитесь и устроите свои дела, мы сочтемся.
— Благодарю вас, дон Мариано, — с чувством произнес погонщик. — Но я не знаю, когда вернусь, да и останусь ли еще жив, поэтому не могу, ради покрытия одних долгов, брать на свою совесть другие.
— Да я и не стал бы считать это долгом, — возразил де Сильва, — а просто как бы лептою в пользу нашего общего дела.
— Нет, дон Мариано, лично я и в таком виде не могу принять вашей помощи, — с твердостью сказал погонщик. — Еще раз очень признателен вам, но, повторяю… Однако у вас на дворе что-то случилось! — вдруг прервал он сам себя и поспешил выглянуть в окно, возле которого сидел.
Действительно, на дворе гасиенды происходило нечто, всполошившее весь дом. Из гасиенды Дель-Валле через прилегавшие с севера горы прискакал один из старейших слуг дона Луиса Трэс-Вилласа, бывший когда-то дядькою дона Рафаэля. Он оказался смертельно раненым. Слуги де Сильвы сняли его с измученной лошади еле живым и осторожно положили на лужайку посреди двора.
— Дона… Рафаэля… скорее… ко мне! — прохрипел умирающий.
— Дона Рафаэля!.. дона Рафаэля!.. Где дон Рафаэль? — раздались взволнованные голоса.
Этот зов и поднявшаяся одновременно суматоха вызвали из дома не только того, кого было нужно, но и всех обитателей мужского пола, за исключением дона Корнелио Лантехаса, который после перенесенных потрясений впал в состояние, близкое к горячечному, и лежал в постели.
— Боже мой, что это значит, Родригес? — с нескрываемою тревогой спросил дон Рафаэль, наклоняясь над умирающим. — Что с тобой? Почему ты здесь в таком виде?
— Меня послал дон Луис, — ответил слабым голосом старый слуга, — звать вас на помощь… Антонио Вальдес… с шайкой разбойников… напал на гасиенду… умираю… Прощайте… Молитесь за мою душу!
Поток хлынувшей изо рта крови унес с собой последнюю искру жизни преданного слуги.
— Боже, какая ужасная весть! — воскликнул дон Рафаэль, сам бледный как смерть. — Я должен проститься с вами, дон Мариано, и поспешить на помощь отцу.
— Да, действительно, ужасно, — согласился де Сильва. — Жаль, что, как нарочно, сегодня ушел от меня индеец Косталь. Он был бы для вас очень полезен, как человек редкой храбрости и сметливости, хотя и слишком гордый, потому что происходит, по его убеждению, от касиков племени цапотеков, владевших когда-то чуть не всей Мексикой… Впрочем, у меня найдутся и еще дельные люди, которых я могу послать с вами.
Дон Мариано позвонил и приказал явившемуся на звонок слуге позвать управляющего гасиендой. Когда тот явился, де Сильва сказал ему:
— Прикажите нашим вакеро, Аройо и Бокардо, немедленно оседлать своих лошадей, чтобы проводить дона Рафаэля до гасиенды Дель-Валле и вообще остаться в его распоряжении до тех пор, пока у него будет в них надобность.
— К сожалению, я не могу исполнить вашего приказания, сеньор: оба эти вакеро вот уже несколько дней, как исчезли из гасиенды, — ответил управляющий. — Я все время собирался доложить вам об их исчезновении, но думал, что они скоро вернутся. Они и раньше пропадали на день, на два и потом возвращались. Я полагал, что они и в этот раз…
— А, и эти тоже… Ну, в таком случае пусть Санхес…
— Санхес лежит в постели, сеньор, — продолжал докладывать управляющий. — Его сбросила с себя дикая лошадь, которую он поймал и хотел объездить. При падении он повредил себе ногу, так что никак не может…
— Жаль, это тоже очень дельный человек! — с недовольным видом проговорил дон Мариано и, отпустив управляющего, обратился к гостю: — Вот, видите, мой дорогой друг, недавно у меня было четверо людей, которых я мог бы предложить вам, а теперь не осталось ни одного. Есть, правда, еще разные слуги, но из них ни один не годится для вас. Мне очень совестно, что я не в состоянии…
— Не беспокойтесь, пожалуйста, дон Мариано, — с оттенком нетерпения прервал молодой человек. — До дома я доберусь и один, а у отца, наверное, найдутся люди, которым не достает только руководителя… Мне нужно скорее отправиться в путь. Позвольте только сначала проститься с сеньоритами.
— Идите, идите к ним! — с невольной улыбкой разрешил де Сильва и, крепко пожав молодому человеку руку, отпустил его.
Сестры теперь сидели вместе в гостиной и, обнявшись, плакали. Они уже знали все, что произошло на дворе, и оплакивали смерть верного слуги дона Рафаэля и привезенную им дурную весть. В особенности горевала Гертруда. Только начавший было распускаться перед нею бутон счастья теперь снова закрылся под ядовитым дыханием беспощадной действительности. А Марианита оплакивала горе сестры, которой так сочувствовала.
Когда дон Рафаэль пришел в гостиную проститься со своей невестой и ее сестрой, Марианита хотела оставить их вдвоем, но Гертруда удержала ее, сказав, что не имеет больше от нее тайн и может проститься с женихом при ней.
Прощание жениха и невесты было не только трогательное, но даже торжественное.
— Злая судьба, — говорила, между прочим, Гертруда стоявшему перед ней на коленях жениху, — едва соединив нас, снова разлучает на неопределенное время. Возьмите, дорогой мой, одну из этих прядей моих волос и носите ее при себе, как талисман, который будет охранять вас от всех опасностей. Другую такую же я оставляю у себя. Теперь поклянитесь мне, что если вы когда-либо, где-либо и при каких бы то ни было обстоятельствах получите от меня эту вторую прядь, то это будет означать следующее: «Та, которая посылает вам эти волосы, знает, что вы разлюбили ее, но несмотря на это, она сама не в силах изменить своих чувств и желает еще раз видеть вас». Это странные и, пожалуй, даже страшные слова, дорогой Рафаэль, но
