Но две недели уже министр труда.
Евгений застыл.
— Так это вы?
Славинский прищурился. Понял реакцию.
– Да. Я.
И добавил совсем тихо:
– Он жив. Лукьяновская тюрьма. Держали, как собаку. Но уж лучше.
Он любит тебя. Помнит. Держись. Гетман дубовый. Не рассчитывай. Идет к москалям.
Евгений смотрел и не знал, что сказать.
Десять лет этот мужчина не с Симоном, однако не изменил.
Тогда Евгений понял, чего атаман мог быть с ним. Это было странное чувство.
Гетман не принял и вторично.
Евгений вышел в ресторан. Там свои, галичане. Делегация.
Вышли от Гетмана.
Получили оружие и деньги ЗУНР.
Доктор Назарук и адвокат Николай Шухевич. Знакомые.
Все в ресторане говорили одно: "Львов горит. Возвращайтесь".
Евгений слушал, не вмешивался. Сердце болело за родную Галицию.
Зашков. Родительский дом.
Знал Шухевичей, солидная семья.
Но.
Вспомнил тот же вагон с сеном. И тонкие пальцы в своих волосах.
Парад и Золотая София.
Затем коротко:
– Я с Симоном.
Но по старшинам – решим на совете.
Третий раз в Гетман.
Тот умел унизить ни за что.
Теперь таки пустили.
Выслушал и ничего. Отказал в смене дислокации.
“Ваше перемещение необоснованно. Оставайтесь в Белой Церкви”.
На выходе Евгений снова встретил Славинского. У министров было совещание.
Тот коротко кивнул:
– Я все вижу. Передам ему, что ты держишься.
******
В ночь на 7 ноября в Белой Церкви состоялся Стрелковый Совет.
Были галичане, просили помощи ЗУНР.
Большинство отказались. Все стали при Симоне.
> ПРИМЕЧАНИЕ. С октября Габсбургская империя умирала. Власть взяли украинцы. Во Львове создано
Украинский Национальный Совет. Провозглашено национальное государство ЗУНР, которому объявила войну Польша.
6.11.1918г. было опубликовано обращение ко всем галичанам на Приднепровье: "Возвращайтесь, защищайте ЗУНР!"
Белая офицерня была в восторге. Их мечта, чтобы галичане очистили Киев от себя и не мешали союзу с Россией.
> КОНОВАЛЕЦ Е. "Причинки":
Когда я был там [в резиденции], Гетман призвал Рогозу [мин. войска], министра закорд. дел Палтова и министра труда Славинского. Советовались, как помочь Галиции. И выслать из Украины Стрельцов.
II. ПАДЕНИЕ (СИМОН)
Москва, 1911–1914
Оли 26-28
Саймон 32-34
II-I. ЛЕСИА
1911-1912 р.
Ее звали Лариса. Леся. Бельская.
Нет документов. Нет брака. Нет фамилии. Я отец без ребенка.
Сам его принял. Допишу себе еще одну профессию: акушер-любитель. Сразу после актера. Всё обошлось. Ребенок родился здоров.
А я после этого работал еще больше. На двух работах. Зарабатывал.
Деньги, которые мы откладывали годами, таяли быстрее лед на ладони.
Оля кормила грудью, и я любил смотреть. Как свидетель чуда.
Это было как свидание с Богом, только без храма.
Жили бедно.
Я ходил голодный, похудел.
Она жила в режиме: спать, кормить, стирать пеленки. Все в этих мокрых тряпках.
Ночью Леся пищала, а Оля плакала. Я не знал, куда себя девать.
Носил малышку на руках. Помогало не всегда. Вечно хотел спать.
Мы ждали, когда Лесе будет пол года: отдать в ясли, чтобы Оля снова работала.
Так и вышло.
А на работе ее доставали вопросами. О мужчине, о ребенке.
— И как же это… не расписаны?
Она улыбалась — как только она умела: если не хотела врать, но и правду не могла сказать.
А я каждый раз учил новые шляхетские проклятия. Потом мы мирились в постели. Все было. Просто с ребёнком все не так.
Мне нужно выдать антологию польских мата на все случаи жизни.
II-II. РАБОТА БЕЗ ГОНОРАРА
1912-1913 р.
По будням мы оба работали. Я до ночи.
Оля, как все. Вечером забирала Лесю из яслей. Вела домой.
По выходным Олюньца шла репетиторкой. А я сидел с малышкой.
Леся спала, а я за столом. Крутил в руках ее бутылочку. Маленькое, прозрачное стекло в цветочках с резиновой соской, подарок от Максима.
Бутылочки, коляски, игрушки – все от него. Собирал по всей Европе. Хорошо.
Единственный ребенок из всего нашего круга. Больше ни у кого не родилось.
Максим когда узнал, что ее зовут Леся, все понял. Она стала его любимицей. С каждого приезда игрушек и маленьких платьев становилось все больше.
Кстати, той же Леси-Ларисе, Максим тоже нашептал. О нашей. Говорит, смеялась долго.
А меня поглотила политика.
Догнала на кухне с пеленками и горькой кашей.
Готовить я не умею.
В день родов я писал Грушевскому: просил денег на украинское издание.
Он дал.
И еще подключил всех, кого он знал.
Максим тоже собирал.
Средства нашлись.
Единое издание об Украине. Во всю Империю. Я руководил. Делал все.
Тогда я понял: не убегу.
Ни женщина, ни ребенок не скроют.
Я могу писать так, что люди отдают последнее.
И выступать тоже могу. Актерство пригодилось.
А за себя упрашивать не умею.
Работал бесплатно.
Когда начал, уже не мог бросить.
Так мои трехлетние каникулы от Украины закончились.
II-III. ВНЕ ПЛАНА
Конец 1913 г.
Сначала показалось, что просто усталость.
Оля бледнела, спала сидя, есть не желала.
Леся уже ходила.
Мы думали, что это зима, холод, усталость. Нет. Снова ребенок.
Неожиданно.
Всё пошло не по плану.
Я не поверил.
Я же был осторожен.
Выходил. Ни разу не ошибся.
Она молчала.
И я тоже.
Что еще сказать, когда уже произошло. Я не Володя. Никаких абортов.
Думал: ну и что. Может, это знак.
Может быть, теперь сын.
Опыт уже есть, помнят руки.
Шутил, что теперь я акушер с практикой. Только уже без иллюзий.
Бог, видимо, хочет, чтобы я учился принимать и детей и наказания.
II-IV. ЧТО ТАМ
Март 1914 г.
На боку с ней всегда было лучше.
Она прижималась, дышала ровно, тело теплое, знакомое, круглое. Кожа бархатная, гладкая.
Оля спокойна.
Она всегда пахнет своим земляничным мылом. Брокар или как-нибудь так.
Целую ее.
Будто хочу съесть. Так вкусно. Теплая.
Если уже беременна — то чего бояться.
Я всегда шутил, кладя руку на живот:
- Ты не против, малыш?
И она смеялась, выворачивала шею, шептала что-то нежное своим польским.
Иногда называла меня Głupek (поль. дураком).
Я не обижался.
Принимал ее за грудь. Они стали больше. Это было заметно. Руки у меня малы, не вмещали.
Я уже мостился к ней. Но что-то не то.
Обнял. Взял грудь. Но там, где раньше не влезало в ладонь, сейчас в два раза меньше.
Живот тронул – глухо.
Рука замерла.
Ждал привычного толчка. Изнутри.
Ничего.
Тишина.
– Когда ты его в последний раз чувствовала? – спросил Олю.
Сперва она молчала. Потом нерешительно:
— Не знаю… может, неделю.
Я сел. Она уже знала.
Мы оба знали.
Тело еще дышало жизнью, а внутри уже нет.
II-V. ВОПРОС
Меня не пустили.
“Ожидайте за дверями”, — сказали.
Я мог бы развалить дверь плечом, но стоял. Руки в стене, лб в холодное стекло.
Изнутри ни одного крика. Только голос врача: ровный, безразличный, словно читает отчет.
Я слышал, как он сказал:
— Будем вызывать роды. Ребенок уже мертв.
И все.
Я стоял и думал только одно: Леся дома, у соседки. Главное, чтобы она не плакала, где мама.
А Оля внутри кричала. Я это слышал даже через стену, хотя кроме меня, кажется, больше никто.
Меня упустили через час с тех пор, как вышел ребенок.
В коридоре воняло хлоркой и спиртом.
На полу следы, темные круги, словно кто-то разливал жизнь ведрами.
Оля лежала, но это уже не она.
Без лица.
Пустая оболочка, где вчера было все.
Я стоял и не мог взять за руку.
Врач подошел, вытер лоб и сказал спокойно, как о погоде:
— Пацан.
Хотел ударить. Не
