Читаем без скачивания Беатриса - Оноре Бальзак

С г-жой Шонтц он познал самого себя — свои недостатки и достоинства, свои вкусы, горе и радости — и пришел к тому переломному периоду жизни, когда мужчина, то ли из-за усталости, то ли из равнодушия, если не из философических соображений, уже не меняется более и остается до конца дней со своей женой или любовницей.

За эти пять лет г-жа Шонтц приобрела такой вес, что в ее дом можно было попасть, только будучи задолго представленным хозяйке, — этим сказано все. Так, она наотрез отказывалась принимать людей богатых, но казавшихся ей скучными, людей с запятнанной репутацией; она нарушала свои строгие правила только ради носителей громких аристократических фамилий.

— Они имеют право быть глупыми, — заявила Орели, — потому что это даже получается у них шикарно.

Официально у Орели было всего триста тысяч франков, подаренных ей Рошфидом, и биржевой маклер, «наш славный Гобенхейм», единственный, кого признавала г-жа Шонтц среди дельцов подобного рода, пустил эту сумму в оборот: но она еще прикопила за три года двести тысяч франков, и вместе с доходами, получившимися от оборота с вышеуказанных трехсот тысяч, деньги эти составляли тайный капитал Орели, ибо она скрывала свои финансовые операции.

— Чем больше вы наживаете, тем меньше богатеете, — сказал ей как-то Гобенхейм.

— Овес нынче дорог, — отрезала Орели.

Эти тайные сокровища еще росли за счет драгоценностей и бриллиантов, которые Орели носила месяц-другой, а затем продавала, и, наконец, за счет сумм, выдаваемых Рошфидом на ее прихоти, от каковых она уже давно отказалась. Когда г-же Шонтц говорили о ее богатстве, она неизменно отвечала, что по курсу рента с трехсот тысяч составляет двенадцать тысяч франков и что она израсходовала их в те суровые дни своей жизни, когда еще любила Лусто.

Поведение г-жи Шонтц доказывало, что у нее имелся какой-то план, и уж, поверьте, у нее был свой план. В течение двух лет она завидовала г-же де Брюэль, и ее терзало тщеславное желание обвенчаться в мэрии и в церкви. Какое бы общественное положение ни занимал человек, есть для него свой запретный плод; какая-нибудь мелочь в силу нашего необузданного желания вырастает до огромных размеров и становится по тяжести равной земному шару. Для осуществления тщеславных замыслов требовалось наличие какого-нибудь второго, достаточно тщеславного Артура, но даже при самой внимательной разведке такового обнаружить не удавалось. Бисиу считал, что избранником Орели является художник Леон де Лора; художник, наоборот, подозревал в том же самом Бисиу, которому уже перевалило за сорок и, значит, пора ему было подумать о своей судьбе. Подозревали также Виктора Верниссе, юного поэта школы Каналиса, который был страстно, до сумасшествия влюблен в г-жу Шонтц, а поэт утверждал, что его счастливым соперником является скульптор Штидман. Сей красивенький юноша работал на ювелиров, на торговцев бронзовыми статуэтками, на золотых дел мастеров, — он хотел стать вторым Бенвенуто Челлини. Время от времени подозрение падало то на Клода Виньона, то на юного графа Ла Пальферина, то на Гобенхейма, то на философа-циника Вермантона и на многих других завсегдатаев приятного салона г-жи Шонтц, но, за неимением улик, их объявляли невиновными. Словом, никто не был достоин г-жи Шонтц, даже сам Рошфид, который лично считал, что Орели неравнодушна к красивому и остроумному графу Ла Пальферину; на самом же деле Орели была добродетельна по расчету и мечтала только о том, как бы сделать хорошую партию.

В салоне г-жи Шонтц можно было встретить лишь одного человека с сомнительной репутацией, а именно некоего Кутюра, на которого весьма косились на бирже, но Кутюр был первым другом Орели, и она хранила ему верность. В 1840 году ложная тревога унесла последние капиталы этого спекулянта, который поверил в трюк первого марта; Орели, видя его мрачное настроение, посоветовала Рошфиду, как мы видели, играть на понижение. Именно с ее легкой руки этого незадачливого организатора коммандитных товариществ стали тогда называть «чур-чур, Кутюр!». Кутюр хорошо знал, что у г-жи Шонтц всегда найдется для него тарелка супа и что Фино, самый ловкий или, если хотите, самый удачливый среди всех выскочек, ссудит его иной раз двумя-тремя тысячами франков, и Кутюр был единственным, кто по расчету решился бы предложить руку Орели. Она же присматривалась к несчастливому дельцу, желая угадать, хватит ли у него смелости попытать счастья в политике, а также признательности, чтобы не покинуть своей супруги.

Кутюр, мужчина лет сорока трех, весьма уже потрепанный, не мог бы искупить неблагозвучности своего имени блеском происхождения и потому не особенно распространялся о «виновниках своих дней». Г-жа Шонтц скорбела о том, как редки в наше время способные люди, и Кутюр сам представил ей некоего провинциала. Орели быстро поняла, что за него, если понадобится, не трудно будет ухватиться, как за кувшин с двумя ручками.

Набросать беглыми штрихами портрет этого нового действующего лица — значит в какой-то мере обрисовать известный круг современной молодежи. Таким образом, читатель простит нам отступление, которое обогатит историю.

В 1838 году Фабиен дю Ронсере, сын председателя судебной палаты в городе Кане, умершего за год до того, покинул родной Алансон и, выйдя в отставку с должности, на которой прозябал по воле покойного родителя, отправился в Париж. Здесь он намеревался пробить себе дорогу, наделав тем или иным способом побольше шуму, — чисто нормандская идея и к тому же неосуществимая, ибо Фабиен с трудом мог рассчитывать лишь на ренту в восемь тысяч франков, так как матушка его еще здравствовала и занимала в центре Алансона большой дом, доходы с которого по завещанию мужа шли в ее пользу. Юный Ронсере уже не раз бывал в Париже, постепенно приноравливаясь к столице, как уличный гимнаст к своему канату. Он почувствовал подоплеку социальной встряски 1830 года и решил извлечь из нее выгоду, следуя примеру прославленных пролаз из буржуазии. Здесь требуется кратко описать одно из характерных проявлений нового порядка вещей.

Современное равенство, развившееся сверх меры в наши дни, вызвало в частной жизни, в соответствии с жизнью политической, гордыню, самолюбие, тщеславие — три великие составные части нынешнего социального «я». Глупец жаждет прослыть человеком умным, человек умный хочет быть талантом, талант тщится быть гением; а что касается самих гениев, то последние не так уж требовательны: они согласны считаться полубогами. Благодаря этому направлению нынешнего социального духа палата пополняется коммерсантами, завидующими государственным мужам, и правителями, завидующими славе поэтов; глупец хулит умного, умный поносит таланты, таланты поносят всякого, кто хоть на вершок выше их самих, а полубоги — те просто грозятся потрясти основы нашего государства, свергнуть трон и вообще уничтожить всякого, кто не согласен поклоняться им, полубогам, безоговорочно. Как только нация весьма неполитично упраздняет признанные социальные привилегии, она открывает шлюзы, куда устремляется целый легион мелких честолюбцев, из коих каждый хочет быть первым; аристократия, если верить демократам, являлась злом для нации, но, так сказать, злом определенным, строго очерченным. Эту аристократию нация сменила на десяток аристократий, соперничающих и воинственных, — худшее из возможных положений. Провозглашая равенство всех, тем самым как бы провозгласили «декларацию прав зависти». Ныне мы наблюдаем разгул честолюбия, порожденного революцией, но перенесенного в область внешне вполне мирную — в область умственных интересов, промышленности и политики, а поэтому известность, основанная на труде, на заслугах, на таланте, рассматривается как привилегия, полученная в ущерб остальным. Вскоре аграрный закон распространится и на поле славы. Итак, еще никогда, ни в какие времена, не было такого стремления отвеять на социальной веялке свою репутацию от репутации соседа, и притом самыми ребяческими приемами. Лишь бы выделиться любой ценой: чудачествами, притворной заботой о польских делах, о карательной системе, о судьбе освобожденных каторжников, о малолетних преступниках — младше и старше двенадцати лет, словом, о всех социальных нуждах. Эти разнообразные мании порождают поддельную знать — всяких президентов, вице-президентов и секретарей обществ, количество коих превосходит ныне в Париже количество социальных вопросов, подлежащих разрешению. Разрушили одно большое общество и теперь создают на его трупе и по его же образцу тысячи мелких обществ. Но разве эти паразитические организации не свидетельствуют о распаде? Разве это не есть кишение червей в трупе? Все эти общества суть детища единой матери — тщеславия. Не так действуют католическое милосердие или любая подлинная благотворительность; они изучают зло на тех самых язвах, которые стараются исцелить, а не разглагольствуют на собраниях о болезнетворных началах ради удовольствия поразглагольствовать.