потери.
Разумеется, в жизни Джамайки тоже есть место горю. Мы говорим и о нем, и обо всем, что составляет ткань жизни. Флешбэки из детства, материнская любовь, пронизывающая все творчество Джамайки, и утрата, слом, пожизненное изгнание из рая. Мы говорим о ее раке груди, она вспоминает, что после облучения чувствовала себя совершенно разбитой, причем много лет. И добавляет: «А ведь меня даже не лечили цитостатиками, представляю, каково тебе сейчас, насколько ты измождена». Мы говорим об Аллене, о Харольде, об Энни, о разводе, о том, как выработать устойчивость, подняться, пережить горе; обсуждаем Тревера и Амбер, которая пропалывает грядки у Джамайки. У Амбер рак, ей приходится подрабатывать, чтобы оплатить лечение. Мы говорим о Трампе, о полной драматизма истории Соединенных Штатов и о не менее драматичном настоящем. Обсуждаем сад, каждый день делаем обход, смотрим, что распустилось, что цветет, Джамайка шутит с девочками, расспрашивает их о поп-группе BTS, а они рассказывают ей все, что знают об этих корейских парнях. Джамайка называет девочек «her Swedish cardigans», им тоже очень нравится у Джамайки, нравится слушать ее, они в жизни не встречали человека интереснее. Мы много смеемся, боимся помешать, утомить. Помогаем, как можем, ездим за покупками, моем посуду, накрываем на стол. По-моему, хорошо всем.
* * *
Снова дома, смена часовых поясов. Мне никак не наладить сон. Мы счастливы, что встретились с Джамайкой. Работаем с собранным материалом. Мы сказали ей, что о самом личном писать не будем, но Джамайку это, похоже, не сильно волнует. «Я вам доверяю», – говорит она. В интервью я вижу, насколько она открытая. Говорит обо всем, что можно выразить, облечь в слова, – а остальное оставим за скобками. В чемодане у нас длинные списки книг, которые мы хотим прочесть, садовая утварь и семена. Книги, которые она нам подарила. Мы отправляем ей большую посылку с книгами в ответ.
Когда я впервые заметила, что мне тяжело дышать? Мы снова едем в Молиден, риелтор хочет сделать фотографии, пока еще зелено, снимки двора и сада, если мы вдруг решим продавать дом весной. Грета с мамой и Адамом были там в августе, но трава не перестает расти, а веранду и сад надо привести в порядок для фото, так что мы едем в усадьбу.
Трудимся, в сараях, на участке. Риск заболеть мышиной лихорадкой на севере выше, мы разгребаем кладовки и хозяйственные домики. Дядя Эрик прекрасно понимает мое желание сохранить Молиден, но говорит, что, когда они оставили себе хутор родителей Инги, в частности, потому что Эрик сам захотел, он стал для них откровенной обузой. Забирал все выходные. Сначала, на неделе, дом в Думшё, а на выходных хутор. Когда мы с Матсом много лет назад завели речь о том, что хотели бы оставить Молиден, папа рассвирепел – он тогда еще был в постоянном движении, собирался продавать дом и переезжать в квартиру в городке или возвращаться в Сундсвалль, беспокойная душа. «Это не место для отпускников из Стокгольма, здесь надо жить постоянно, у вас и со своим домом хлопот хватает».
Ох, как я тогда разозлилась. И расстроилась. Разве родители не должны радоваться тому, что дети хотят сохранить родовое имение, любят это место и считают его особенным? Почему он не мог принять то, что Молиден так много значит для нас, что мы хотим оставить его себе, навсегда?
А теперь я понимаю, что он, наверное, был прав. Просто можно было сформулировать это как-то по-другому. Но загородный дом требует постоянного присутствия хозяев, а не наездов нервных дачников пару раз в год. И в том, что с нашим собственным домом хватает дел, он тоже был прав. Большой участок. Два огромных сада, с моими-то амбициями…
Речка, живая изгородь, пекаренка. Кусты смородины, розы, пионы и лиственница. Сирень и ландыши у входа в старый подвал. Я всю жизнь думала, что там колодец, так мы всегда говорили… Оказалось, там просто подвал… Всем этим местам не нужно придумывать названия, они уже у меня внутри. Я прекрасно знаю, где что: «домишка» – это тот, что на пол пути к Анне и Свену-Эрику, там летом живут двое парней из Умео, я забыла… кто же там жил в бабушкино время… Ты разве не помнишь Киммерюдов?.. Белый дом с синими ставнями напротив красного домика парней. Да, тот, белый, который продавался, мы еще хотели его купить. «Комариная дыра», – проворчал папа. «Да, но если ты собираешься его продавать, – возразила я, – может, и комариная дыра в лесу сойдет…» Анна со Свеном-Эриком тоже постарели. Хотя у Анны энергии хоть отбавляй. Кстати, она младшая сестра Дагни, жены бабушкиного брата Бертиля. Не кровная, но все же родня. Бертиль, Отто и Карин. Они остались.
Папа сидел на стуле у нас в саду во время перерыва в работе, он тогда строил игровой домик. Я вынесла ему чашку кофе, а он сказал: «Как у вас тут красиво. Подумать только, сидишь себе в полном уединении так близко от Стокгольма, тут тебе и электричество, и дорожки из гравия, а еще говорят, что жизнь в столице полна стрессов, у вас тут такая благодать. Ощущение деревенского уклада сильнее, чем у меня».
Игровой домик удался на славу – красный, с двускатной крышей. Никаких проколов и неверных расчетов. Мне кажется, в то лето папа чувствовал себя неплохо. Мы отметили его день рождения у нас, я испекла торт из безе с красной смородиной, и он несколько раз его похвалил.
Вспоминаю все те летние дни, когда девочки были маленькие, а у папы хватало сил. Он украшал забор резьбой, а я красила. Он был в прекрасной физической форме, мог много часов подряд работать на жаре, не сдавался. Говорил: «Представь, каково это – не иметь детей? Должно быть, ужасно стареть, когда рядом нет детей и внуков».
В последние годы он только и говорил, что о переезде в Стокгольм. «Вот только сброшу лишние килограммы. Влезу в костюмные брюки, нарядную рубашку, пиджак, вот тогда приеду, обойду все столичные танцплощадки». «Конечно, давай», – подхватывала я. А может, и не подхватывала. Возможно, я думала, что для меня будет слишком утомительно, если папа переедет жить к нам. Будет пить, напиваться. Куда проще нам ездить в Молиден. Годы, когда дети маленькие, всегда сложные. Папа спит на диване в гостиной. Курить ходит в подвал, думая, что я не замечу следов. Я молчу. Иногда он стоит на террасе. С сигаретами. Я
