— Иди, папа, кофе готов.
Он улыбается:
— Дафи, ты будешь чудесная жена.
Я звоню старухе, чтобы разбудить Наима, мне ужасно любопытно, как он отреагирует, когда услышит мой голос. Но трубку берет не он, а старуха.
— Добрый вечер. Надо разбудить Наима. Папа сейчас за ним заедет.
— А кто ты?
— Я его дочь, меня зовут Дафи.
— Что это за имя — Дафи?
— Дафна. Извините, нет времени. Мы уже уезжаем.
— Кто это — мы?
— Папа и я… быстренько… разбудите его, скажите, пусть ждет нас внизу.
— Хорошо, хорошо. Что ты так волнуешься, девочка?
До папы еще не дошло, что я собираюсь ехать с ним, он смотрит на вырванный из блокнота листок, на котором записаны данные, глаза его полузакрыты, заметно, что он уже много лет не знает, как выглядит мир в полночь. Пьет кофе, грызет кусочек сыру, добродушно улыбается мне. Не замечает, что я сижу перед ним в пальто, пью кофе, готова к дороге. Он ставит грязный стакан в раковину, нагибается и торопливо целует меня.
— Ну ладно, я пошел. Спасибо за кофе. Я сразу же встаю.
— Я с тобой.
— Что?
— Жалко тебе? Все равно я не могу уснуть. Поеду с тобой. Хочу посмотреть, как буксируют машины.
Он растерялся.
— Завтра тебе в школу. Чего тут смотреть? Как тащат машину? Что ты, ребенок?
— Ну папа… Все-таки лучше, чем бродить тут по комнатам. Я не буду мешать. Мне это просто необходимо. Да и тебе будет веселее.
Он колеблется. Я прекрасно знаю — они уже давно потеряли свою власть надо мной.
— Ты хоть маме скажи…
— Она не проснется. Даже не узнает. Он пожимает плечами, сдаваясь.
— Предупреждаю тебя, мы вернемся поздно.
— Ничего.
Мы идем к тягачу. На улице ужасно холодно. Дождь. Он заводит мотор, ждет, чтобы прогрелся.
— Тебе не холодно?
— Нет…
Сначала мы спускаемся в Нижний город, въезжаем в маленький переулок в центре пустынного рынка. Сразу же различаем силуэт в странном длинном пальто. Ночной Наим. Он быстро подходит к нам, открывает дверь, залезает в кабину и чуть не вываливается обратно, когда замечает меня. Даже в темноте я вижу, как он вспыхнул, вытаращил глаза.
— Здравствуй, — говорю я.
— Здравствуй, — шепчет он. И садится рядом со мной.
Молчание. Папа мчится по пустынным улицам, мигают желтые огни светофоров. Вдруг он тихо спрашивает:
— Как дела?
— Отлично.
— Как бабушка?
— Нормально.
И мы продолжаем ехать молча, выезжаем на автостраду, папа время от времени провожает взглядом машины, несущиеся мимо нас. Мы проезжаем поворот на Атлит, папа снижает скорость. Через несколько километров замечаем красные огни: у железного барьера между полосами, завалясь на бок, лежит машина. Сердце у меня сильно забилось. Мы останавливаемся на обочине, выходим посмотреть. Гляжу — и глазам своим не верю: голубая машина. Я даже зажмурилась. Словно это я, собственной своей волей, вызвала аварию. Крыло и перед смяты. На противоположной стороне дороги стоят автомобили с приглушенными фарами.
Толпится народ.
Завидев меня и Наима, люди удивляются.
— Что это? И детей своих взял? — бросил кто-то папе, но он не ответил.
Шофер, молодой парень, похож на студента, начинает рассказывать, оправдываться, он, конечно, не совсем виноват. Около него нервно крутится немолодая женщина в брюках, глаза у нее покраснели. Она тоже имеет к этому отношение.
— Главное, что никто не пострадал, — говорит парень, — главное, что все остались целы, — снова говорит он громким голосом, обращаясь к кучке людей, сгрудившихся вокруг него, словно ждет от них поддержки, хочет, чтобы они порадовались вместе с ним.
Папа все еще молчит, ужасно хмурый, он это умеет, почти не смотрит на пострадавшую машину, а изучает дорогу, провожает взглядом проезжающие мимо машины. Что-то ищет.
Потом принимается за работу. Влезает в кабину тягача, проезжает еще несколько сотен метров, пока не обнаруживает пролом в барьере, и разворачивается на другую сторону. Наим снимает свое пальто, вытаскивает треугольники, мигающий фонарь, ставит их на дорогу, папа начинает давать указания, Наим вытаскивает инструменты, медленно высвобождает трос. Парень смотрит с беспокойством, кучка собравшихся с азартом наблюдает за нами. Честное слово, можно продавать билеты на это представление. То и дело кто-нибудь дает совет.
Я стою рядом с женщиной.
— Чья это машина?
— Моя.
— Ваша? А это ваш сын?
Она смотрит на меня враждебно.
— С чего ты взяла?
— Так… мне показалось… Откуда вы едете?
— Почему ты спрашиваешь?
— Так.
— Из Тель-Авива.
Она отвечает коротко и сухо, чувствует себя неловко.
— Были в театре?
— Нет.
— Так что вы там делали?
— Были на митинге протеста.
— Против чего?
— Против всей этой лжи.
— Кто обманул вас?
Она смотрит на меня, не понимает — смеюсь я над ней или просто дура.
— С чего это девчонка в твоем возрасте болтается тут по ночам? Ты не учишься, что ли?
— Я перескочила через класс, — отвечаю я кротко, — и могу позволить себе немного поболтаться.
Она совсем сбита с толку, отходит от меня и пробирается поближе, посмотреть, как папа вытаскивает машину, я тоже подхожу. Ужасно интересно. Наим копошится на дороге, а папа потихоньку отпускает трос и показывает, как надо привязать его, потом начинает поднимать машину. Осколки стекла падают на дорогу, свисают куски железа. Весело.
Парень закрывает лицо.
— Серьезный удар, — говорю я женщине. Она сердито косится на меня.
Папа залезает в тягач, трогает, оттаскивает машину от барьера к обочине. Наим собирает инструменты, складывает треугольники, берет мигающий фонарь, вешает на заднюю часть буксируемой машины. Работает ловко и бесшумно. Папа вытирает свои покрытые копотью руки, лицо в поту, на брюках дыра. Давно я не видела, чтобы он дышал так тяжело. Он просит меня взять бумагу и записать данные. Спрашивает, куда доставить машину.
Женщина просит посоветовать.
— Я могу переправить ее в свой гараж.
— Сколько будет стоить ремонт?
— Надо посмотреть, так сразу не скажешь. А пока надо заплатить за доставку.
— Сколько?
Папа посылает меня за прейскурантом, который дали ему в фирме, я наклоняюсь над ним, освещая фонарем. Надо подсчитать, стоимость зависит от расстояния и величины пострадавшей машины. В конце концов я справляюсь с этой задачей.
— Сто пятьдесят лир, — кричу я радостно. Папа проверяет и подтверждает.
Парень начинает спорить, папа слушает его и жует бороду, а я злюсь.
