Нет, она не жаловалась – наоборот, как могла, развлекала мужчин, радуясь мельчайшим поводам для хорошего настроения – красивым скалам, маленьким водопадам, редким цветам, воздушным пируэтам черных стрижей, гоняющихся за бабочками и комарами, – но он-то, влюбленный муж, видел, как ей худо. Особенно это стало заметно после того, как они миновали станцию Усть-Мая и вышли к реке Аллах-Юнь: Екатерина Ивановна почти перестала садиться в седло и все больше лежала в своем «паланкине». Качаться в нем тоже несладко, все равно что в море на шлюпке, идущей вдоль короткой волны, и у Катеньки были все признаки морской болезни: ее часто тошнило, и она отказывалась от еды. Но, как выяснилось после, повинны в этом были не качка и не усталость – причина крылась в одной из тех сумасшедших белых ночей на жаркой постели в каюте на дощанике, плывшем по разлившейся Лене, когда совершенно теряя голову от желания и оттого, что желание могло тут же исполниться, влюбленные по многу раз отдавали себя друг другу и не могли насытиться – все казалось мало и хотелось еще и еще.
Екатерина Ивановна была беременна.
Это стало понятно, когда караван прибыл в Охотск. Где-то за десяток верст от конечной цели путешествия силы оставили ее полностью, и мужчины – Невельской (его сменял вестовой) и казаки – понесли «паланкин» на руках: так все-таки меньше качало. Едва лишь встречающие – первые члены Амурской экспедиции приказчик РАК, Российско-Американской компании, Андрей Степанович Боуров и доктор Евгений Григорьевич Орлов – помогли Екатерине Ивановне войти в предназначенный для Невельских дом, как она потеряла сознание. Доктор выпроводил всех, кроме Авдотьи, и вскоре сообщил Геннадию Ивановичу печальное известие: ребенка не будет.
Известие о потерянном ребенке оглушило, и первым порывом Невельского было броситься к ногам любимой и просить прощения за столь жестокое испытание, которому он подверг ее, согласившись взять с собой, однако доктор запретил беспокоить уснувшую пациентку, но передал ее слова: «Пусть Геннадий Иванович уповает на Господа и занимается неотложными делами. Все будет хорошо».
Комок в горле мешал Невельскому облегченно вздохнуть; он с трудом сглотнул, взял себя в руки и принялся за дела, которые действительно были неотложны и многочисленны. Следовало проверить грузы, предназначенные для экспедиции – их готовила Компания, на которую правительство возложило обязанности по снабжению, отобрать добровольцев из матросов и казаков, причем таких, кто мог бы работать на строительстве домов в Петровском и других местах, где будут основываться русские посты. Ему помогали включенные в состав экспедиции уже в Охотске прапорщик-топограф Петр Попов и горный мастер Иван Блинников.
Помнится, когда он еще в Петербурге сказал Муравьеву, что экспедиции потребуется горный мастер, генерал-губернатор немало удивился: зачем? Нет, конечно, искать и находить полезные ископаемые надо будет обязательно, но – потом, а сейчас главная задача – закрепиться на устье всеми возможными способами. Разумеется, не упуская из виду отношения с маньчжурами и китайцами. На все остальное – нет денег.
Невельской выслушал его доводы и твердо сказал:
– Нельзя откладывать на потом все, что можно сделать сегодня. Потом то же самое будет стоить много дороже.
Муравьев, заметил Геннадий Иванович, был недоволен, но присутствовавшая при разговоре Екатерина Николаевна поддержала капитана:
– Дорогой, ты забыл русскую пословицу: «Скопец платит дважды».
– Ты хотела сказать «скупец», – усмехнулся Николай Николаевич.
Как ни был серьезно настроен Невельской, но и он не сдержал улыбки.
– А что, есть разница? – обеспокоилась Екатерина Николаевна.
– Есть, есть, – подтвердил муж. – Я тебе потом объясню. Хорошо, Геннадий Иванович, берите горного мастера. Лучше бы, конечно, хорошего геолога, но для начала и это сойдет.
И отправил указание губернатору Камчатки Завойко выделить для экспедиции специалиста из числа мастеров, служащих в области. Блинников прибыл из Петропавловска на транспорте «Байкал», единственном сейчас судне на рейде Охотска, на котором набранным людям можно будет перейти в Аян, чтобы оттуда на бриге «Охотск» добраться до залива Счастья.
При воспоминании о Завойко Невельской поморщился. Вот еще одна головная боль: территория, которую предстоит изучать, условно приписана к Камчатской области, следовательно, находится в ведении Василия Степановича, и он, Невельской, будет фактически в двойном подчинении – у генерал-губернатора и Завойко. Если не в тройном – считая РАК, от которой теперь зависит поставка экспедиции самого необходимого. Нет, после памятного разговора с Муравьевым лично он против самого Василия Степановича ничего не имеет, но лишняя ступенька подчиненности при имеющихся средствах связи станет дополнительным тормозом во многих насущных делах. Так что, усмехнулся Геннадий Иванович, все обстоятельства ведут к тому, чтобы опять самому принимать решения и, конечно же, отвечать по полному списку.
Он затушил остаток сигариллы и снова заглянул в спальню. Бедная девочка только-только начала отходить от шока, вызванного утратой беременности. Мечтала нарожать кучу детишек, а не успела даже порадоваться первому зачатию. Но ничего, будут еще дети. Будут! Вон, среди отобранных в Петровское мастеровых пятеро семейных – с женами, детьми, у одного, Степана Решетникова, еще и мать-старуха, у другого, Евдокима Вознюка, внучка маленькая, отец которой пропал в тайге. Однако живут же, честно трудятся, служат, рожают и не пугают их ни дикость края, ни страшные зимы, ни зверье за околицей. А теперь вот отправляются с ним в совершенно неведомый край, где от них в высшей степени потребуются стойкость, мужество, вера в начатое дело и в своего начальника. А вера будет только тогда, когда сам начальник и его семья станут для них примером во всем – от мелочи до самого высокого, от строжайшей дисциплины до любви к Отечеству.
И его чудо златокудрое, хрупкое, почти эфемерное существо, уже показало степень своей стойкости и любви. Едва лишь он заговорил о том, чтобы Катенька осталась в Охотске, чтобы отлежаться, прийти в себя, а потом вернуться в Иркутск, как услышал в ответ твердое: «Нет!» Оно было сказано слабым голосом, на осунувшемся, бледном до голубизны, личике горели бездонные глаза, исхудавшие руки теребили край грубого суконного покрывала, но в твердости этого «нет!» он не сомневался ни секунды. Все остальные слова о том, что она никуда от мужа не уедет, что ни о каком Охотске или Иркутске и речи быть не может – куда муж, туда и она, были только подтверждением уже коротко и ясно сказанного.
