32
В течение следующих нескольких дней мы с Фреей планировали, что мне делать, чтобы поговорить с перевертышем. Она пришла к выводу, что лучшим вариантом будет, если я пойду во время боя на арене, поскольку все остальные будут сосредоточены на происходящем в яме. Я понимала, что, что бы мы ни выбрали, это был риск для нас — риск для меня, так как я вскрою свежие раны от того, что мне пришлось пережить с королевой.
И вчера вечером, лежа в постели и сжимая в одной руке клинок, подаренный Идрисом, а в другой — свой полумесяц, я думала о своей матери.
Она как-то сказала, что можно иметь самое четкое представление о том, чего ты хочешь от своего будущего, и о том, какими шагами ты планируешь к нему прийти, но чем больше ты его представляешь, тем больше оно будет меняться. Она считала, что в этом есть роль судьбы — что мы не должны знать, что нас ждет в жизни, поэтому, если мы планируем, что будет дальше, судьба меняет это, и оно снова становится неизвестным.
Моя жизнь сейчас — это снова неизвестность.
Я сжимаю кулаки, проходя мимо клеток, и выдыхаю, чтобы успокоить себя. Перед тем, как я пробралась сюда, Фрейе выпала жестокая задача отвлечь нескольких венаторов. Несмотря на то, что она не близка с отцом, венаторам было интересно узнать, как добиться расположения генерала от его единственной дочери.
Услышав шум с арены, доносящийся сквозь стены подземелья, я притихла. Проход сужается, чем дальше я смотрю на него. Я закрываю глаза, ткань моей туники прилипает к спине, и я встряхиваю головой, прогоняя нахлынувшие мысли о драконе.
Замедлив дыхание, я открываю глаза и иду дальше, не глядя по сторонам и не обращая внимания на какофонию пленников. Замедляю шаг, вспомнив, как близко я нахожусь от пещеры дракона, где ее держали, и слева от меня останавливаюсь, поворачиваясь лицом к тому самому перевертышу. Он лежит на полу, его волосы грубы и отросшие, колени подтянуты к груди, на запястьях и лодыжках — те же цепи.
Я подхожу ближе, и он, склонив голову, смотрит вверх. Я сглатываю, внимательно рассматривая кровь, свежую и сухую одновременно, просачивающуюся из тех мест, где висят его цепи. Должно быть, они глубоко вгрызлись в его кожу.
Внутренне я содрогаюсь, но перевертыш наклоняет голову, и на его бледных губах появляется ухмылка, впрочем, как и на всей его исхудалой фигуре.
"Что ж, это что-то новенькое, — говорит он, сузив темные глаза, чтобы лучше меня разглядеть: "Они, должно быть, вняли моей просьбе, чтобы вместо них меня пытал кто-то желанный".
"Я здесь не для того, чтобы пытать тебя", — говорю я спокойно, но одно его замечание заставляет меня передумать, хочу я этого или нет.
Его смех грубый, в это трудно поверить, пока он не останавливается, и его взгляд фокусируется на мне слишком долго, что я неловко отодвигаюсь: "Я тебя узнал". Он указывает на цепи, волочащиеся по полу: " Ты была здесь не так давно… с королевой".
Он любопытен, но я знаю, что сейчас он ничему не доверяет. С чего бы это?
"Она не со мной", — медленно говорю я, и он поднимает брови: "Если тебе это интересно. Вообще-то я пришла сюда без ее разрешения в надежде, что ты сможешь дать мне ответы".
"Зачем мне это делать ради смертной, которую я даже не знаю?"
"Потому что у меня есть кое-что, что может тебе помочь".
"И что же это может быть?"
Я достаю из ножен пузырек с пеплом и держу его под трещащим огнем, освещая все на своем пути: "Это облегчит твою боль. Взамен я прошу лишь информацию".
Единственная надежда на то, что он знает больше о королеве, висит на волоске. Он легко может ничего не знать.
Он несколько минут смотрит на пузырек в моей руке, затем смотрит на меня, откинув голову назад, наполовину со скукой, наполовину забавляясь: "Разве ты не венатор?"
"Не совсем." Мой ответ заставил его с сомнением усмехнуться. Я начинаю верить, что никогда им не была.
Перевертыш опирается предплечьем на колено, его одежда растрепана и испачкана, прежде чем он щелкает языком и говорит: "По-моему, это несправедливая сделка".
"Я могу вытащить тебя", — пробурчала я, когда он начал отворачиваться. Если мне придется умолять, я это сделаю: "Мне просто нужно время". Я уже представляю, как Фрейя качает головой, что я вообще предлагаю вытащить перевертыша из всего этого.
Он молча смотрит на меня, в его глазах снова загорается искра любопытства: " Ты права. Ты не венатор".
От его слов у меня затекли конечности. Впервые кто-то другой произносит это вслух. Он протягивает руку, направляя голову к флакону. Единственное, что нас разделяет, — это стальные прутья и тень, которую они отбрасывают на его лицо, когда он двигается.
Я прижимаю флакон к груди, несмотря на то, что он не может дотянуться до него с того места, где я стою: "Сначала ответы".
Его губы кривятся в полуухмылке: "Умный ход".
Я сразу перехожу к делу, понимая, что не могу долго оставаться здесь: "Что ты знаешь о Сарилин Орхариан и Ривернортах?"
Его глаза расширились, и он выдохнул: "Давно меня никто не спрашивал о Ривернортах".
Мой взгляд сужается: "Как давно?"
"Несколько столетий", — отвечает он, и проходит несколько секунд молчания: "Они были родословной за тысячелетия до моего времени, перевертыши, настолько могущественные, что все верили, будто они родились от луны в северных реках Эмбервелла". Он провел пальцем по запыленному полу, нарисовав круг и линии: "Они управляли океанами, светом и небом. Зератион считал их непобедимыми. Обычное оружие, сталь, яд не могли убить их".
"И все же королеве это удалось", — говорю я и замечаю, что, подняв палец, он начертил тот же символ, что и на кулоне. Три реки и компас, указывающий на север. Это означает, что существует не только три вида драконов, потому что Ривернорты были четвертым.
"Сарилин выросла, считая себя смертной. В те времена, когда Аурум Ривернорт правил как король, он порабощал людей, использовал их как слуг", — рассказывает он: "Ведьмы обеспечивали перевертышей, сближались с ними так, как никто не мог, а колдуны в то время очень не любили это. Они хотели найти нового лидера и свергнуть Экзари".
"И в итоге они начали вести войны против колдунов. А как к этому относилась Сарилин?"
Он поднимает указательный палец, как бы намекая, что переходит к
