– Ирена, я за тебя беспокоюсь. Ты в последнее время стала очень раздражительной. А еще среди соседей ходят слухи, что твое имя есть в гестаповских списках.
– Не читай мне нотаций, мама. Во время Первой войны ты сама занималась с детьми в подпольной школе. А папа единственный из врачей лечил нищих евреев. Яблоко от яблони…
– Что ж поделаешь, я же твоя мать. Ты уже много сделала. Неужели нет человека, который мог бы продолжать все это без тебя?
Да, мама права. Она действительно стала чаще срываться, нервничать и, что страшнее всего, терять веру в себя. Каждый раз, проходя через блокпост в гетто, она боялась, что этот раз – последний. Вечером она страдала от головных болей, хотя, конечно, она никому об этом не рассказывала. А еще она бесконечно устала… Стоило присесть, и она засыпала, от бесконечной ходьбы у нее к вечеру жутко болели ноги. В иной день ей казалось, что не вынесет больше ни минуты такой жизни.
– Я не хочу с тобой обо всем этом разговаривать, мама. – Ирена отодвинулась от кровати матери. – Я сегодня купила немного угля. Гупта опять поднял цены. Он просто какой-то кровопийца.
В глазах матери появились слезы, и Ирене пришлось отвести взгляд.
– Ты занята богоугодным делом, – сказала Янина, делая паузы после каждой фразы, – точно так же, как и твой отец. Я очень рада, что вы с ним такие порядочные и отважные люди. Но я лишилась мужа. Ты лишилась отца. Я не выживу, если мне придется потерять еще и тебя.
Дожидаясь трамвая, Ирена изводила себя мыслями о том, что ставит жизнь детей совершенно незнакомых людей выше жизни собственной матери. Перед мамой она всегда оправдывалась тем, что так поступать «просто правильно». Но для себя она знала, что гонит ее в гетто сила гораздо более мощная и первобытная, сила, которой она не могла ни противостоять, ни дать какого-либо объяснения.
* * *
Январь 1943 – Изек Рознер → Александр Бороский – Хлодна, 89
Случались и убийственные неудачи. Ирена уговорила Рознеров позволить ей вывезти их детей – 8-летнюю Мириам и грудного Изека – в мертвецком фургоне. Но они не нашли в себе сил расстаться с обоими детьми в один день и упросили Ирену оставить дочку до следующего утра дома.
Пан Стаховяк каждый день собирал на улицах гетто тела умерших в предыдущую ночь людей. Только что выпал снег, и машина оставляла на улицах четкие следы колес. Он остановился у дома № 10 по Волынской и сказал, что ждать сможет не больше десяти минут.
Пан Рознер жестом подозвал к себе Мириам и прошептал что-то ей на ухо. Ирена не слышала его слов, но увидела, как побледнела Мириам и как округлились в испуге ее глаза. Она уткнулась лицом в грудь отцу. Она, как и все дети гетто, научилась плакать, не издавая ни звука. Ирена заметила на ее темных волосах точно такую же деревянную заколку с завитушками, какая была в детстве у нее.
Изек спал на груди у матери. Пани Рознер укачивала его, закрыв глаза и напевая колыбельную. Пан Рознер легонько коснулся ее плеча, как делают люди, приглашая даму на танец. Она поджала губы и горестно вздохнула. Стараясь не разбудить Изека, она отдала его мужу. Ирена достала из кармана «люминал» и пару раз капнула из пузырька в рот младенцу. Изек поморщился и скривил губы, но проглотил лекарство.
– Это просто снотворное, – сказала Ирена. – Оно ему никак не повредит.
Пани Рознер откинулась на спинку стула и закрыла лицо руками. Мириам молча смотрела в опустевшую колыбель брата. Через грязное окно Ирена увидела, что пан Стаховяк уже открыл задние двери фургона, завернул замерзший труп в брезентовое полотнище и, взяв его, как бревно, принялся загружать в кузов машины. Он бросил взгляд на окно квартиры Рознеров, а потом посмотрел на часы.
– Пора, пан Рознер, – сказала Ирена. – Другого шанса может и не быть. За Мириам я вернусь завтра.
Пани Рознер метнулась к мужу и выхватила Изека из его рук. Она прижимала к себе его безвольно обмякшее тельце и покрывала голову и лицо поцелуями. Пан Рознер нежно, но решительно отобрал у нее младенца и пошел вслед за Иреной вниз по лестнице.
Ирена старалась держаться как можно ближе, по опыту зная, что именно в этот момент многие обезумевшие от горя отцы отказываются от принятого решения.
У двери подъезда пан Рознер в последний раз посмотрел на сына. Он тронул дрожащим пальцем щеку сына, провел по лбу, вокруг глаз, по другой щеке, по губам, которыми сразу же зачмокал малыш, и снова по нежной теплой щеке. Потом он протянул Изека Ирене и отвернулся, чтобы скрыть слезы.
У Ирены не было времени на сантименты. Пан Стаховяк увидел ее с ребенком на руках в дверях парадного и вылез из кабины фургона. Он посмотрел вверх и вниз по улице и кивнул в сторону машины. Ирена спрятала Изека под пальто и рванулась через уже превратившийся в слякоть снег к дверям фургона, где Стаховяк уже развернул брезентовый саван только что загруженного покойника. Ирена положила усыпленного люминалом Изека между ног трупа. Труп одеревенел от мороза, но в фургоне было тепло – достаточно тепло, чтобы ребенок не замерз за время путешествия через блокпост на улице Генся до находящегося на арийской стороне города еврейского кладбища.
Ирена вручила Пану Стаховяку 200 злотых на тот случай, если понадобится дать взятку, но страх немцев перед тифом был настолько силен, что мертвецкий фургон обыскивали очень редко. На еврейском кладбище их будет ждать Ирена Шульц с новыми документами Изека. Через потайную калитку она выйдет через соседнее христианское кладбище в город и сядет на трамвай.
Фургон двинулся в путь, и Ирена вернулась к пану Рознеру, который следил взглядом за удаляющимся грузовиком, роняя слезы в свою бороду.
Ирена тронула его за руку.
– Завтра я приду за Мириам.
Она поспешила уйти, пока он не передумал.
* * *
На следующее утро Ирена вошла в гетто через ворота на Лешно. Украинский солдат дежурно нахамил ей, чтобы выслужиться перед офицером, и тщательно проверил ее документы. Она почувствовала, что сердце уходит в пятки, сразу же, как свернула на Волынскую. Мостовая улицы была усеяна вещами… детский башмачок, носовой платок, трость, Тора, обломки выброшенной из домов мебели… и поняла, что здесь недавно завершилась немецкая Aktion.
Поднимаясь на третий этаж в квартиру 3Б, она слышала, как ее шаги разносятся эхом по пустым коридорам. Двери квартир были распахнуты настежь, на ее зов никто не откликнулся. Окна были разбиты, а посреди пустой комнаты так и осталась висеть колыбель Изека. Под ногами хрустели осколки стекла. Рядом с колыбелью Ирена нагнулась и подняла с пола заколку… ту самую, что видела вчера на голове Мириам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
