Степан закрыл глаза. Маленький профессор вырастал в великого человека — пылкого и целеустремленного, самоотверженного в работе, стойкого в горе.
А когда Степан открыл глаза, из-за Петропавловской крепости через Неву легла широкая золотая полоса — всходило солнце. Едва слышно плескалась вода о гранитные ступени причала, где-то далеко на Петроградской стороне загудел гудок, в синеве неба промчалась птицамир возникал свежим и обновленным, гордясь спокойной, сосредоточенной силой.
И Степан вновь углубился в записки профессора Климова. Он читал их жадно, нетерпеливо, как увлекательный роман, и ему становилось ясно: профессор сделал все, кроме последнего, завершающего шага.
Над одной страницей Степан задумался надолго. Профессор писал, что вирус малоизученной болезни Иванова имеет способность интерферировать со многими вирусами, то есть разрушать вирусы других видов в живом организме. На этом листке было множество всяких пометок и дат. Степан, потирая рукой нахмуренный лоб, засмотрелся вдаль, машинально повторяя.
— Болезнь Иванова… болезнь Иванова…
А вверху над ним, по площади, со звоном пролетали трамваи, шелестели шины, спешили люди.
Ленинград проснулся.
Глава VII
Неуязвимый человек
Если бы Якова Яковлевича Иванова кто-нибудь спросил, что такое болезнь Иванова, он удивленно пожал бы плечами. Скромный врач не мог бы даже предположить, что его именем впоследствии назовут одну из редчайших и интереснейших болезней, с которой он сталкивался несколько раз в своей практике и описал в одном из номеров Петербургского медицинского журнала.
Но Иванов умер за несколько лет до рождения Степана Рогова, а болезнь Иванова исчезла в стране, и о ней знали лишь немногие специалисты по кожным заболеваниям.
Профессор Климов рассказал Степану все, что знал об этой болезни.
В январе 1916 года в Новгородский военный госпиталь, где Виктор Семенович Климов работал хирургом, был привезен израненный солдат по имени Петр Трифонов, уроженец Архангельской губернии. Его с трудом спасли от смерти и оставили при госпитале — у Петра Трифонова на всем белом свете не было ни единой души. Кривой на один глаз, хромой на обе ноги, с одной рукой, на которой торчал страшный в своем одиночестве указательный палец, — куда он пошел бы из госпиталя?
Это был отзывчивый и добрый человек; Виктор Семенович привязался к нему и, когда выпадал свободный час, беседовал с Трифоновым, удивляясь наивному рационализму его мышления.
И вдруг Трифонов загрустил, начал избегать людей и однажды вечером заявил Виктору Семеновичу, что ему, Петру, осталось недолго жить. Он поднял рубаху, и Климов увидел, что все его тело испещрено мелкими разноцветными пятнами, которые при некотором воображении можно было принять за крестики. Испуганно разглядывая свой поджарый живот, Петр говорил глухо:
— Ну вот, доктор, ваше благородие, мне и конец. Это антихристова печать…
Крестики вскоре слились в один сплошной мраморный с прожилками цвет, и Трифонов немного успокоился. Никаких болезненных симптомов он не ощущал, напротив: раны, которые долго не заживали, вскоре затянулись, и вообще самочувствие его начало быстро улучшаться, но все тело покрылось затейливым разноцветным рисунком.
Виктор Семенович Климов и его друг — молодой врач Введенский — заинтересовались странной болезнью, которая, видимо, не прекращалась, так как рисунок на теле больного непрерывно изменялся и через известные промежутки времени шелушилась кожа. Бактериологические исследования не дали положительных результатов — микроб «мраморной болезни» не был найден. Но Климов не сдавался: он был сторонником микробной теории заболевания и, желая доказать, что «мраморная болезнь» заразна, сделал себе укол водного раствора растертых чешуек кожи Трифонова. В тот же день и его друг, утверждавший, что эта болезнь нервного происхождения, сделал то же самое. Вскоре Введенский убедился, что болезнь заразна: на его теле появились такие же разноцветные пятна, как у Трифонова, а Климов сделал себе повторный укол.
Но его организм не воспринимал заболевания, не заболевали и другие врачи-добровольцы, желавшие исследовать «мраморную болезнь».
— Вы представьте себе, — рассказывал профессор Климов Степану, — чего я только ни делал. На протяжении месяца я брал у Трифонова по пяти кубиков крови и переливал себе. Он терпеливо переносил все, так как знал, что это нужно для науки. Я проделал все, что мог, но не заболел. Даже наоборот, случилось необъяснимое чудо: я вылечился от туберкулеза. Да, да, у меня с детства были слабые легкие, к тому же голодные годы студенчества, переутомление во время работы в госпитале, ну, словом, к тому времени у меня едва не начался открытый процесс… И представьте себе: я почувствовал, что состояние моего здоровья с каждым днем стало улучшаться. Легкие и сейчас у меня хорошие. Теперь, когда медицина шагнула так далеко, я объяснил бы это явление целебным действием перелитой мне от Петра Трифонова крови, но тогда я ничего не мог понять…
Профессор Климов умолк и, закурив трубку, стал смотреть в окно. Наконец, он повернулся к Степану, и Степан в его взгляде прочел, что не переливание крови подразумевал профессор, говоря о своем чудесном исцелении, — таким способом еще никто в мире не излечивался от туберкулеза.
— А что же ваш друг Введенский?
Профессор грустно покачал головой и, порывшись в ящике стола, протянул Степану фотографию молодого красивого человека с внимательными, добрыми глазами.
— Вот видите, такимон был до болезни. Увидев обезображенное лицо Введенского, невеста отказалась от него, и он стал яростным микробиологом. Он проделывал над собой такие опыты, что и сейчас страшно вспоминать. В то время вспыхнула эпидемия сыпного тифа, и академик Федоров начал работу над противотифозной вакциной. Володя Введенский многократно пытался заразить себя сыпным тифом, но все безуспешно… Тогда он начал прививать себе самые ужасные болезни: чуму, сибирскую язву, холеру — и не заболевал. Он стал каким-то неуязвимым человеком — болезней для него не существовало. Сейчас я готов объяснить это чем угодно: могучим врожденным иммунитетом, взаимодействием вирусов, — но в то время я ничего не понимал. Вот тогда-то я и поставил огромный вопросительный знак, на который вы обратили внимание.
Профессор взволнованно затянулся, не замечая, что трубка давно погасла, и помолчал. Степан в нетерпении готов был крикнуть: «Ну, дальше, дальше, профессор!»
— Да… так вот… Он приходил ко мне весь исколотый, бледный. Это было в восемнадцатом году, здесь, в этой комнате… Потом он исчез, а много позже я узнал, что на Украине действовал красный партизанский отряд Мраморного. По описанию я понял, что его командиром был именно Введенский… Я отыскал человека, который собственными руками похоронил его неподалеку от Харькова. Оказалось, что «неуязвимый человек» Владимир Введенский умер от гриппа-испанки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
