Мы от природы порочны, ничем не желаем себе помочь, не прилагаем усилий и ждем, что все само свалится нам с неба. Господь никогда не оставляет и не забывает нас. Он умеет в одно мгновение лишить злодея власти и богатств, накопленных за долгие годы; он же разом с избытком вернет Иову все, что по частям отнимал[139].
Я так обеднел, что у меня остались лишь голые стены моего дома. Если в дни благоденствия я ни в чем себе не отказывал, то теперь мечтал лишь о хлебе насущном. Я умирал от голода. Припоминаю, что в молодые годы я знавал одного мальчика, прилежного и не по летам умного ребенка; воспитывала его одна сеньора, любившая его истинно материнской любовью, хотя не была ему родной матерью. Она держала мальчика под неослабным присмотром, но не считала зазорным иной раз его и побаловать. Ребенок родился и вырос в Гранаде, где водится очень вкусный сорт винограда по названию «хавийский»[140]. В Мадриде он не растет, а между тем ребенок к нему привык и не хотел есть никакого другого. Когда на стол подали непривычный для него крупный белый виноград, мальчик попросил своего любимого хавийского, но мать сказала: «Дитя мое, здесь не бывает мелкого винограда, ешь этот». Тогда ребенок сказал: «Что ж, матушка, придется покушать крупного».
Пришлось и мне «покушать крупного». Я не был привередлив, все мне было по вкусу, не любил я только сидеть не евши: коловращение времен вынуждает ко многому и, в частности, приучает любить то, что не нравится. Мне приходилось в жизни заниматься такими делами, о каких я и не помышлял, и смело могу сказать, что никогда не отступал из ложного самолюбия и не терялся из робости, а бодро приступал ко всякому делу, которое могло меня прокормить. И если бы у меня хватило упорства держаться какого-нибудь одного занятия, я, без сомнения, преуспел бы в нем и пришел бы к цели, следуя по намеченному пути. Но я был слишком нетерпелив, слишком часто сворачивал в сторону и начинал все сызнова.
Не раз принимал я решение стать добродетельным, но уставал, не пройдя и двух шагов. Словно катящийся камень, я никак не мог обрасти мхом. Но кто сам не хочет образумиться, того образумят время и судьба. Я очутился без всяких средств и не надеялся добыть их иначе, как продав свой дом. Что же еще оставалось мне делать? Чем было кормиться? Из щеп похлебки не сваришь. Камня на зуб не положишь.
Дом не мог меня прокормить, и за неимением лучшего я задумал обратиться к служению церкви, говоря себе: «У меня есть образование. Почему же не воспользоваться этим и не прослушать курс лекций по свободным искусствам и богословию в Алькала-де-Энарес? Получу докторское звание; может статься, я не лишен способностей к церковной деятельности и, став священнослужителем и проповедником, заработаю себе верный кусок хлеба. На худой конец пойду в монахи и тем избавлюсь от всех забот о пропитании. Я не только прокормлю себя, но избегну и нависших надо мной опасностей. Срок платежей приближается, а деньги так и утекают между пальцев. Если я не найду защиты в лоне церкви, худо мне придется. Знаю, что следую отнюдь не душевному призванию, ибо совсем не такая жизнь меня привлекает; ну, а коли нет другого выхода? Колебаться и раздумывать больше нельзя; уже некогда подбирать ключики то к одному, то к другому замку: как бы самому не угодить под замок! Продам-ка я дом и возьмусь за науки; расходовать буду по сто или сто пятьдесят дукатов в год, — этого мне хватит с избытком. На такие деньги можно жить по-царски и еще останется на книги и на оплату степени. Возьму себе в товарищи какого-нибудь славного малого, студента по той же отрасли наук, вместе будем учиться, ходить на лекции, разрешать трудные вопросы и помогать друг другу».
Так я рассудил, такое решение принял. Худо рассудил и не лучше порешил, ибо науке служат не ради пропитания, а для пользы души. Я задумал стать ремесленником церкви, а не служителем веры. Какой уж священник, коли в душе мошенник! Горе мне!.. Горе тому, кто в сердце своем ставит пользу и барыш превыше служения во славу господа; кто замыслил ради куска хлеба вступить на высокое поприще; кто стал служителем церкви или схимником не во имя долга; кто жаждет учения не потому, что оно свет, и не ради того, чтобы делиться этим светом с другими. Чем же я лучше предателя Иуды? Разве не предал и я моего спасителя?
А что же другое совершают люди, принимающие духовный сан или идущие в монахи с единственной целью заработать деньги и купить на них хлеб и одежду? Разве не Иуда-предатель тот отец, кем бы он ни считался в здешнем мире, который заставляет своего сына стать служителем бога по той лишь причине, что его дед, дядюшка, брат или сват присмотрел свободный приход, благо не далеко ехать? Назовешь ли иначе отца, отдающего сына в монастырь только потому, что не может завещать ему хорошего состояния или из-за других столь же пустых и суетных причин? Из сотни подобных служителей едва ли один будет пригоден для служения, — да и это надо чуду приписать, — а прочие все равно бросают дом божий и уходят скитаться по свету, становясь бродягами, вероотступниками, позоря святую церковь, бесчестя свой сан, калеча тело и губя душу.
Бог сам знает, кого призвать: он помазал Давида, он выберет себе и служителей. Кто призван господом, тот будет настоящим ему слугой; главное для него — служить богу, а все остальное не имеет значения. Однако разум и справедливость требуют, чтобы тот, кто служит у алтаря, от алтаря кормился; было бы противно совести привязать усталого вола к шесту и не дать ему корму после целодневной пахоты. Пусть каждый поразмыслит и взвесит свое решение, прежде чем, подобно мне, решится на такой шаг. Он должен подумать, на что себя обрекает, на какую опасность идет. Пусть прежде спросит себя, что толкнуло его на сей путь. Бродя впотьмах, он не увидит перед собой ничего, кроме мрака; но путь доброго служителя божья должен быть прям и светел, как солнечный луч.
Напрасно думает иной отец, что позволительно отдать церкви сына, чтобы снабдить его пищей, или что можно посвятить богу тех детей своих, которые хромы, хилы, хворы, немощны, убоги, скорбны главой. Богу нужно не худшее, а лучшее; он-то дарует нам лучшее из того, что имеет, дабы именно этим служили мы его воле. Худым выбором вы обманываете не бога, а себя: если вы и постараетесь припрятать хорошее для себя, бог все равно возьмет, что ему нужно, и вы ослепнете на оба глаза, — больной глаз вы отдали богу, а здоровый он сам у вас отнимет.
Кто путает уздечки, лишь понапрасну калечит лошадей. Каждому свое: нехорошо женить воздержного и постригать в монахи похотливого. Святость живет во многих обиталищах, и к каждому из них ведет своя тропа. Всяк человек да идет к спасению назначенным ему путем, не переходя на чужую дорогу, ибо на ней он наверняка заблудится и в напрасной надежде достичь цели более коротким путем никогда ее не обретет.
Коли путь мой лежит из Мадрида в Барахас[141], было бы глупой блажью пойти через сеговийский мост[142] и угодить вместо Барахаса в Гвадарраму;[143] кто поедет через Сигуэнсу[144], если ему нужно в Вальядолид?[145] Если вы видите, что избрали неправильную дорогу, то сами должны понимать, как глупо ехать по ней дальше. Пусть же девственник остается девственником, а женатый — супругом. Целомудренный да хранит свое целомудрие, а схимник блюдет схиму. Пусть каждый идет своим путем и не норовит перебежать на чужую тропу.
Я решил стать церковнослужителем, чтобы поправить свои дела, добыть верный кусок хлеба и избавиться от заимодавцев, которые по истечении десятилетнего срока должны были насесть на меня без милосердия. Уходом от мира я заткнул бы им рты и оставил бы их в дураках. Итак, я продал дом и выручил почти столько же, сколько истратил. Хотя редко кому удается получить при продаже недвижимости все вложенные в строительство деньги, я почти ничего не потерял; ценность моего дома за это время возросла благодаря другим зданиям, украсившим этот квартал.
Когда судебный писарь составил надлежащим образом все бумаги и подготовил их для подписи, он сказал мне, что первым делом и прежде всего надо пойти к владельцу земельного участка, которому я обязался выплачивать постоянную ренту, и справиться, не желает ли он купить дом за его нынешнюю цену; необходимо было также получить от него письменное разрешение на продажу, уплатить цензовые взносы и двадцатую часть вырученных за дом денег. Когда мы пришли к владельцу участка и все подсчитали, то оказалось, что взносы по цензу не достигают и шести реалов, зато двадцатая часть стоимости дома превышает полторы тысячи. На мой взгляд, это был грабеж средь бела дня и дело ни с чем не сообразное: за что же я должен отдать ему эдакую кучу денег? Весь арендованный участок стоил меньше! Мне не хотелось зря терять столь значительную сумму; однако нельзя было упустить случай и отказаться от сделки, и поэтому я уплатил, оговорив свое право получить эти деньги по суду, ибо, с моей точки зрения, ему с меня столько не следовало.
