— Ручаюсь, — с чувством сказала девушка, набрав по дороге из церкви букет первых подснежников, что проклюнулись на солнечных и защищенных от ветра склонах холмов, — что никогда не будет больше такой отвратительной, унылой зимы, как нынешняя.
За последний год Натан и Хестер неузнаваемо переменились. Прошлой весной, когда Бенджамин еще подавал больше надежд, чем страхов, его отец и мать выглядели как крепкая пожилая пара, вполне работоспособная. Теперь же (и виной тому было не только отсутствие сына) оба они казались дряхлыми и слабыми, точно каждодневные заботы стали для их плеч слишком тяжкой ношей. До ушей Натана действительно долетели поистине горестные вести о единственном сыне, и старик с сумрачной торжественностью пересказал их жене, особенно напирая на то, что все это слишком ужасно, чтобы быть правдой; не мог он поверить, что их мальчик и вправду такой дурной! От бесконечных слез глаза несчастных родителей иссохли и ввалились, и старики долго сидели бок о бок, вздыхая и не смея даже взглянуть друг на друга, а потом Хестер сказала:
— Не надо ничего рассказывать девочке. Юные сердца так легко разбиваются, и она еще, чего доброго, вообразит, будто все это правда. — Сдавленные рыдания оборвали голос несчастной матери, но она взяла себя в руки и продолжила: — Да, не надо ничего ей говорить. Он раньше ведь был так к ней привязан, и, если она не перестанет хорошо думать о нем и любить его, возможно, ее молитвы еще выведут его на верный путь.
— Да услышит Господь твои слова! — откликнулся Натан.
— Господь да услышит их! — в страстной мольбе простонала Хестер, повторила эти заветные слова еще раз, но увы: напрасные упования.
Чуть позже, словно не в силах молчать, она добавила:
— Какое гадкое место этот Хайминстер! Где еще услышишь столько всяких глупостей. Хоть одно хорошо — Бесси ничего этого не слыхала, а мы не верим.
Но если они не верили слухам, то отчего же были такими печальными и изнуренными, выглядели гораздо старше своих лет?
Прошел еще год, настала новая зима, еще тоскливее предыдущей, а весной вместе с подснежниками появился и Бенджамин — испорченный легкомысленный юнец, сохранивший еще, однако, довольно былой привлекательности и развязно-непринужденных манер, чтобы пустить пыль в глаза тем, кому в новинку печать, которую Лондон накладывает на беспутных молодых людей из провинции.
В первый миг, когда он только появился на пороге чванливо-напыщенной походкой и с выражением небрежного безразличия, отчасти напускного, отчасти настоящего, его престарелые родители преисполнились благоговейного восторга, словно перед ними предстал не родной их сын, а самый настоящий джентльмен, но безошибочный природный инстинкт очень скоро помог им распознать, что все это фальшиво.
— И что он только имел в виду, — сказала Хестер племяннице, едва они остались одни, — этими своими замашками? И слова он выговаривает так жеманно, словно ему подрезали язык, а не то и того хуже — трещит как сорока. Охо-хо! Лондон портит человека не хуже августовской жары. Каким красавчиком он был, когда уезжал, а теперь-ка погляди только на него — вся кожа в складках и морщинках, точно первая страница прописей.
— А мне кажется, милая тетя, он выглядит куда краше с этими новомодными усиками! — заявила Бесси, заливаясь краской при воспоминании о поцелуе, что кузен подарил ей при встрече.
Бедняжка верила, что этот поцелуй свидетельствовал о том, что Бенджамин, несмотря на долгое молчание, все еще видел в ней свою нареченную невесту. Многое в нем очень не понравилось родителям и кузине, хотя они никогда не обсуждали этого между собой, но все же кое-что пришлось по вкусу, а более всего то, как мирно и тихо проводил он дни в Наб-Энде, не гоняясь за обществом, куда так стремился раньше, когда под любым предлогом втихомолку удирал в соседний городок. А поскольку сразу же после отъезда Бенджамина в Лондон отец оплатил все его долги, о которых только сумел узнать, значит, блудного сына держал дома отнюдь не страх перед кредиторами. А как-то поутру он даже отправился с отцом в поле, и это веселило сердце старика, ибо он верил, что в сыне его наконец пробудился интерес к ферме. Бенджамин же терпеливо слушал рассуждения отца про низкорослых галловеев и огромных шотгорнов, маячивших за соседской изгородью, не проявляя к ним ни малейшего интереса.
— Молочники все ужасные неряхи и воры: молоко, что и без того жиже воды, разбавляют. Зато погляди-ка, масло какое делает наша Бесси — вот мастерица! Да и скотина у нас лучше, чем у многих. А уж молоко! Просто удовольствие даже глядеть. Ну что за радость пить водянистую дрянь, какую дают шотгоны? Сдается мне, это помесь коровы с водопроводным насосом. Нет, наша Бесси славная девочка, экономная и проворная, не чета иным! Я иногда подумываю: может, когда вы поженитесь, тебе стоит забросить все эти законы и заняться торговлей?
Простодушный старик надеялся этим хитроумным способом выяснить, есть ли у него хоть малейшая надежда на осуществление давнишней и самой заветной своей мечты — что Бенджамин оставит судебное поприще, вернется к простой жизни и пойдет по стопам родителей. Казалось, что теперь-то уже все сбудется, поскольку сын не добился успехов в профессии — сам Бенджамин объяснял свой провал отсутствием полезных знакомств, — тогда как дома его ждали чудесные коровы, ферма и умница невеста, а Натан мог твердо пообещать, что никогда, даже в самые трудные минуты не попрекнет сына той сотней, что досталась таким тяжелым трудом и была потрачена на его образование. Старик в тревоге ожидал ответа Бенджамина. Тот явно хотел что-то сказать, но пребывал в замешательстве и, прежде чем заговорить, долго откашливался и шмыгал носом.
— Ну, видишь ли, отец, закон — это ненадежный источник дохода. У молодого дарования вроде меня просто нет никакого шанса на успех, покуда оно не станет известным: я имею в виду судейским, а через них — и клиентам. А у вас с матушкой, ведь отродясь не водилось никаких полезных знакомств. Однако мне посчастливилось встретить одного нужного человека, можно даже сказать, подружиться с ним, который знает всех, кто может способствовать карьере, от лорда-канцлера до последнего клерка. Вот он и предложил мне долю в его деле — одним словом, партнерство…
Бенджамин замялся, зато откликнулся простодушный Натан:
— Вот уж, видать, добрый и сердечный джентльмен. Хотелось бы мне самому пожать ему руку. Мало кто подберет зеленого юнца прям-таки из грязи и скажет: «Вот вам половина моего состояния, сэр, пользуйтесь на здоровьичко». Большинство, наоборот, как сами-то отхватят кусок пожирнее, так вовсе ни с кем не делятся. Кто же этот добрый человек?
— Боюсь, отец, вы не совсем меня поняли. Конечно, по большей части ваши слова — чистая правда: люди и впрямь редко готовы делиться…
— Тем больше чести тому, кто готов, — вставил Натан.
— Да, но, видите ли, даже такой отличный парень, как мой друг Кавендиш, не отдаст половину своей практики ни за что ни про что: он надеется получить… возмещение.
— Возмещение, — повторил Натан внезапно севшим голосом. — И какое же? Я хоть и не учился по книжкам, а знал, что за всеми этими благородными словесами что-то да кроется.
— Ну, за все разом, то есть за то, чтобы принять меня партнером и потом оставить мне все дело, он запросил триста фунтов.
Бенджамин украдкой покосился на отца, чтобы выяснить, как тот воспримет это сообщение. С размаху воткнув трость в землю, Натан оперся на нее и смерил сына взглядом.
— Знаешь что, можешь передать своему достойному другу: пусть пойдет и повесится! Три сотни фунтов! Разрази меня гром, ежели я знаю, откуда их взять, даже если бы поверил в эти сказки и согласился!
Он задохнулся от негодования. Сын же выслушал его в угрюмом молчании, поскольку ожидал чего-то подобного, и начал:.
— Думаю, сэр…
— «Сэр?» — аж взвился старик. — Какого черта ты называешь меня «сэр»? Это все твои светские замашки? Я просто Натан Хантройд и никогда не был джентльменом, зато честь по чести заплатил за все, что имею в этой жизни. Да-да, и продолжаю платить, хотя каково это мне, когда родное детище требует у меня триста фунтов, словно я корова какая-то, которую могут доить все, кому не лень.
