Но что значит одно дерево по сравнению с огромным миром, где, условно говоря, существуют и бездонные моря, и неприступные горы, и необъятные пустыни? Практически ничего. Зато весь род человеческий, взятый совокупно, – это уже целый лес, а вернее, несколько отдельных лесов, потому что индоевропейцы, к коим я имею честь принадлежать, связаны с аборигенами Австралии и Америки весьма условно.
Дерево живет до тех пор, пока целы его корни и крона (всякие там саксаулы мы пока в расчет не берем). То же самое, возможно, касается и «древа генеалогического», существующего только в ментальном пространстве. Однако корни его уходят так далеко в прошлое, что повредить их практически невозможно. Этого нельзя сказать о кроне.
Если срезать все ветви, а проще говоря, на каком-то историческом этапе уничтожить всех моих родственников, то древо жизни может засохнуть. Не сразу, конечно, но в ментальном пространстве понятия «быстро» и «медленно» отсутствуют.
Допустим, что Астерий, сразу после визита Тесея осознавший всю меру угрожающей ему опасности, стал интенсивно уничтожать род человеческий и добился в этом деле немалых успехов, которые в дальнейшем развили его потомки. Множество отдельных «генеалогических древ» лишились кроны, вследствие чего их корни, проросшие сквозь века, стали засыхать. На месте человеческого леса возрос лес минотавров.
Версия, конечно, небезынтересная, но, как и всякое умозрительное построение, скорее всего неверная. Однако другой пока нет.
Что она мне дает, так сказать, для понимания текущего момента? А то, что минотавры при всем их старании вряд ли смогут уничтожить человечество целиком (хотя кроманьонцам в свое время удалось провернуть такое дельце против неандертальцев).
Значит, где-то сохранилась живая веточка (и даже не одна), с помощью которой я покину ментальное пространство.
Для чего это, спрашивается, мне нужно? Не для того, чтобы начать новую жизнь в первом подвернувшемся теле, хотя сие было бы вполне объяснимо. И, конечно же, не для того, чтобы полюбоваться на мир будущего, в котором свирепые чудовища уничтожают моих братьев, и где смертный враг представлен не в единственном числе, а в миллионах экземпляров.
Цель у меня будет одна – любым способом добраться до Астерия. Не важно, что он будет собой представлять – плод, зреющий в утробе матери, ребенка, забавляющегося игрушками, или доблестного мужа в расцвете сил. Теперь, когда я знаю истинную цену этого чудовища, ему не миновать смерти.
А если понадобится, то мы умрем вместе.
Я понимаю, что это звучит чересчур напыщенно и, в общем-то, не согласуется с моими прежними взглядами, но иногда жизнь ставит нас перед суровым выбором. Или – или. Даже Сократ, пузатый циник и пустобрех, в лихую годину стойко сражался в рядах афинских гоплитов и не однажды смотрел в лицо смерти.
Остается, правда, еще Ариадна и молодая поросль наследников, но без защиты главы рода они вряд ли выживут.
Дело за малым – вырваться из этой ловушки, в которой я застрял, как муха в паутине (или, хуже того, как муха в янтаре).
Возможно, я и обманываюсь, но временами возникает ощущение какого-то движения, направленного в сторону прошлого. Как будто бы сверху давит поршень, медленно-медленно отжимающий меня вниз.
Между прочим, моя теория позволяла объяснить это явление. Дерево жизни постепенно засыхает, и то, что еще недавно было живой, кипучей, невесомой, как эфир, плотью, цепенеет, превращаясь в непроницаемую мертвечину.
Как выразился бы врач, процесс некроза идет от центра к периферии, то есть к корням. Туда же, на правах инородного тела, следую и я. Знать бы, как долго это продлится. Неужели, в конце концов, мне придется вселиться в тело первого хомо сапиенс, который по всем научным данным был бабой, да к тому же чернокожей.
Внезапно я ощутил знакомый толчок – слабый, совсем иной, чем прежде, но тем не менее узнаваемый. Вот они, последние почки гибнущего древа!
Судьба давала мне шанс, но я не успел им воспользоваться. Просто-напросто прозевал. Будем надеяться, что ситуация повторится.
Время тянулось так медленно, что невольно напрашивалась мысль – вместе с моим генеалогическим древом умирает и оно. Окружающее меня ментальное пространство вырождалось, меняя былые свойства. Я опускался все глубже и глубже в прошлое, но в каком же черепашьем темпе все это происходило!
Как я и ожидал, ситуация, способствующая переходу в реальный мир, повторилась. Причем вплоть до самых мельчайших деталей, в том смысле, что я опять не успел воспользоваться представленным мне шансом. В первый раз проморгал, а теперь, ради разнообразия, проворонил. Ничего не поделаешь – трудно находиться в состоянии постоянной готовности, то задремлешь, то чем-то отвлечешься.
Удача улыбнулась мне лишь с пятой или шестой попытки.
Прежде я вылетал из ментального пространства пробкой, а теперь едва-едва выкарабкался.
Опять была ночь, опять меня угораздило вселиться в женщину, и, конечно же, со мной опять сотворили непотребство. Вдобавок все это происходило на колючей соломе, в скрипучей арбе, высокие колеса которой спицами пересчитывали звезды.
Отрадно, что люди здесь продолжали жить и размножаться. То, что происходило в ментальном пространстве, их совсем не касалось. Как, впрочем, и печальные перспективы человеческого рода.
Спешка сейчас была вряд ли уместна, но тянуть время тоже не стоило. Еще даже не одернув свои изрядно растрепанные одежды, я сунул руку между спиц колеса.
Боль, сопутствуемая мерзким хрустом, дошла аж до пяток. Прости меня, бабушка в энном поколении. Вопрос стоит о жизни и смерти человечества. А перелом со временем заживет, даже открытый. Поверь на слово благодарному пациенту трех больниц, двух клиник и одного госпиталя.
В ментальное пространство я влетел пушечным ядром – наверное, душа получила слишком большое ускорение. Конечно, возвращаться в заведомо гибнущий мирок генеалогического древа было большим риском, но выбора, увы, не имелось.
К сожалению, мои надежды не сбылись. Ментальное пространство было перекрыто и здесь. Меня вновь медленно потянуло вниз.
Ну и пусть. Не стоит драматизировать ситуацию. Сам я, надеюсь, неуязвим. Времени в запасе – немереное количество. Упорства хватит. Будем трепыхаться дальше.
Невозможно даже подсчитать, сколько раз я выходил в реальный мир и вновь потом возвращался обратно. Боже, кем я только не был в бесконечной череде новых жизней! И жрецом-предсказателем при каком-то мрачном идоле, и храмовой танцовщицей, и поваром в богатом доме, и тюремщиком, и канатоходцем, и тяжеловооруженным воином неведомой державы. Но чаще всего почему-то рабом, пастухом, земледельцем и нищим, а однажды даже совершенно отмороженным дикарем, питавшимся сырым мясом и скрывавшим свой срам пучком пальмовых листьев.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
