— Останься… Я хочу еще… — проговорила женщина.
Мужчина продолжал отступать в коридор и наклонялся все ниже, чтобы освободиться от ее хватки. Попутно он завязывал свои брэ. Проход он загораживал спиной, поэтому увидеть госпожу его возлюбленная не могла никак.
— Сегодня ночью в сарайчике! Ночью, обещаю! Да отпусти же меня, ненасытная! Если твой муж нас поймает, насадит меня на вертел, как цыпленка! — отвечал он.
— Такого сластолюбивого пройдоху, как ты, не грех и подрумянить! — захихикала молодая женщина.
Мужчина оторвал руки от своей шеи и втолкнул женщину обратно в спальню.
— Это еще надо посмотреть, кто из нас охочее до амуров! — пробурчал он.
Он поцеловал любовницу в губы, с трудом закрыл дверь и, дабы убедиться, что она не откроет ее, чтобы снова попытаться втащить его внутрь, подпер дверь спиной.
— Эта сучка так на мне скакала, что стерла моего дружка чуть не в кровь! — пожаловался он в темноту и стал запихивать свое мужское достоинство обратно в штаны.
И только когда он собрался было отойти от двери, которая, на его счастье, так и осталась закрытой, он увидел Филиппину. Сцена, при которой ей невольно довелось присутствовать, скорее позабавила ее, чем рассердила.
— Чего уставилась? Тоже хочешь? — выпалил слуга раньше, чем успел рассмотреть платье и лицо девушки. Да и разве мог он предположить, что в таком месте встретится с кем-то из господ?
— Простите меня, мадемуазель! — забормотал он с перекошенным от страха лицом. — Я принял вас за горничную… Нет, нет, я не то хотел сказать… Так ошибиться невозможно… Хотя в темноте…
Прежде чем Филиппина успела сказать слово, он повалился на колени в уверенности, что розог ему теперь не избежать. Глядя на нее перепутанными глазами и ломая руки, он взмолился:
— Я — негодяй, мадемуазель, но я не заслужил порку! Умоляю, сжальтесь…
Филиппина и не собиралась его наказывать. Если рыцарь ордена Святого Иоанна отнесся к ней с таким неуважением, что взять с серва[16]?
— Встань! — приказала она с улыбкой. — Я ничего не слышала.
Он согнулся в поклоне, сложив руки над головой и стукнувшись лбом о пол. Филиппина смутилась. Однако слуга перегородил ей дорогу, поэтому нужно было дождаться, когда он встанет.
— Да вознаградит вас Господь за вашу доброту, мадемуазель! Ваш брат собственноручно высек бы меня, а потом отдал бы палачу…
Кровь быстрее побежала в жилах Филиппины. Теперь она вспомнила, где видела этого малого.
— Ты — ливрейный лакей Луи, верно? — спросила она у слуги, который встал и начал пятиться назад, прижимаясь к стене и даже втянув живот, чтобы занимать в пространстве как можно меньше места.
Тот задрожал, осознав, что сболтнул лишнего. Неужели только смерть под розгами и научит его меньше болтать языком? Однако у него в голове промелькнула и другая мысль. Он знал, до каких низких вещей опускаются хозяева, когда им хочется развлечься. Не для того ли, чтобы найти повод покарать кого-нибудь из слуг, явилась сюда Филиппина де Сассенаж?
— Вы правы, мадемуазель. Вы выдадите меня?
Девушка передернула плечами.
— Я не имею желания оказывать брату услугу. Успокойся наконец, тебе ничего не угрожает. Лучше скажи, доводилось тебе слышать в разговорах твоего господина что-нибудь обо мне?
Лакей Луи медлил с ответом. Можно ли довериться этой девчонке? Не похоже, чтобы она над ним насмехалась или хитрила, но кто разберет этих женщин… Ему доводилось видеть, как наказывали служанок за потерянный гребешок или плохо заштопанную юбку.
— Когда я переступаю порог господских комнат, то становлюсь глухим и немым, мадемуазель, — извиняющимся тоном проговорил он.
— Будем считать, что я тоже на время оглохла, оказавшись в этом коридоре. Луи доставляет мне неприятности, а, как ты сам только что сказал, от таких, как он, можно ждать всего. Разве ты не хочешь мне помочь?
Он выпятил грудь. Что ж, если так, то отказываться было бы невежливо… К тому же ходили слухи, что крошка Альгонда снискала у своей госпожи нечто большее, чем привязанность. Стараясь не смотреть на обещающие тысячу наслаждений формы Филиппины, он тем не менее подумал, что со временем может получить нечто большее, чем слова благодарности, от дамы, которая не воротит нос при виде торчащего из штанов детородного органа. Итак, решение было принято: он согнулся в поклоне и, прижав руку к сердцу, сказал:
— Если при мне будет сказано что-то, что я рискну услышать, я ненадолго перестану быть глухим, мадемуазель Филиппина!
— И ты мне расскажешь?
— С условием, что мсье Луи никогда про это не узнает…
— Разумеется. Более того — я тебя награжу.
Лакей готов был заранее рассыпаться в благодарностях за будущую щедрость хозяйки, но с трудом сдержал свою алчную натуру.
— Ваше прощение для меня — наивысшая награда!
Филиппина засмеялась.
— Значит, мы договорились! Будешь пересказывать мне все разговоры, в которых будет упоминаться мое имя.
— Но как это сделать, чтобы не возбудить подозрений?
— Ты умеешь обводить вокруг пальца мужей, значит, обманешь и моего брата! Или нет?
Он кивнул и улыбнулся, показав отсутствие нескольких передних зубов.
— А теперь иди. Ты и так задержался. Я огорчусь, если Луи прикажет вырвать тебе язык!
Лакей не заставил просить себя дважды: ноги в руки, он пустился бежать, думая о том, что пара ударов хлыстом по мускулистым плечам ему все равно обеспечены.
Через минуту, не повстречав больше никого на своем пути, Филиппина вошла в комнату позади кухни и сразу обнаружила, что мэтр Жанисс и Матье нашли хорошее средство облегчить муки ожидания — они пили вино. Глупо улыбаясь, они чокались глиняными чашами и поглядывали на двух служанок, а те откровенно строили им глазки. На столе стояли пустые миски, супница и блюдо из-под окорока.
— Вы только на них посмотрите! — И Филиппина, уперев руки в бока, встала перед столом, к которому привалились выпивохи.
Мэтр Жанисс посмотрел на нее. Лицо у него было безмятежное и радостное, как у младенца.
— Мы волновались… Из-за малиновки… Да, Матье? — пробормотал он в свое оправдание и ткнул юношу локтем в бок.
— Из-за ма… ма… малиновки! — отозвался неуверенным голосом Матье и поднял свою чарку.
Судя по всему, оба были пьяны. Филиппина повернулась к служанкам, которые, стоило ей появиться в комнате, сразу стали скромными и незаметными, и сказала сердито:
— Я приказала, чтобы вы их накормили, а не споили!
Та из служанок, что была побойчее, если судить по глубине выреза у нее на груди, выдержала гневный взгляд хозяйки и указала пальцем на мэтра Жанисса:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
