А.К.: Такая история могла бы быть и в каком-нибудь Сестрорецке или Воронеже. И потом, когда разобрались бы, за выпивкой местный начальник сказал бы: видите, Василий Палыч, мы-то друг друга понимаем, но вот народ… не принимает народ вашу позицию. Вот еще на чем стояло все — народ, видите ли, не принимает.
Е.П.: Опять от темы уходим… Нет, здесь я с тобой не согласен насчет народа. А что такое народ?
А.К.: Если мы согласимся с тем, что народ — это бригадмильцы…
Е.П.: Ну, это уж ты… Я никогда не соглашусь. Просто даже из уважения к народу.
А.К.: Ну, мы с тобой еще поговорим на эту тему, ты к народу лучше относишься, чем я…
Е.П.: А чего к нему плохо относиться-то? Он заслужил плохое к себе отношение? Так он за все и заплатил. В том числе и за такое к себе отношение…
А.К.: Вот начали мы про международную известность Аксенова, а теперь говорим про отношения между Василием Аксеновым, выдающимся русским писателем, и народом, великим русским народом. И получается, что все это связано…
Е.П.: Мне кажется, что постепенно он, Василий Павлович, станет таким героем народным… Как народным героем стал Шукшин. Или Венедикт Ерофеев, или Есенин, или Маяковский… Или Высоцкий…
А.К.: Заметь, все они признаны и западным миром.
Е.П.: А интерес к Аксенову резко возрастал тогда, когда он попадал в какие-нибудь идеологические приключения. Вот всплеск был интереса метро´польский…
А.К.: Это со всеми в последние полвека было так, это Запад так устроен. С Пастернаком, например.
Е.П.: Да, Запад так устроен… Там ужасно интересовались всеми этими скандалами. Как только Аксенова начинали прижимать здесь, немедленно взлетал интерес там… Это какой Аксенов? На которого Хрущев орал. А-а! Это интересно…
А.К.: А какой-нибудь тишайший, но гениальный рассказ, вроде «Победы», они не очень замечали.
Е.П.: Или «Жаль, что вас не было с нами». В общем, Аксенов оказался таким идеологическим полем битвы. Это означает, что его подставляли и с той, и с этой стороны.
А.К.: А в более широком смысле, что как всю современную русскую литературу использовали в своих целях, так и его использовали.
Е.П.: И вот я тебе что скажу: слава тебе, Господи, что сейчас от русской литературы со всех сторон отъе… отвязались. А раньше — использовали со всех сторон, а до собственно литературы если и было кому дело, то, увы, немногим.
А.К.: А здесь обижались: как же так, Василий Палыч, вас использует кто-то, кроме нас, в своих далеко идущих целях! И это было очень тяжелое положение советского и особенно советского антисоветского писателя — понимать, что тебя и так и так нагнут. Это нас, слава богу, миновало, а те, кто постарше, хлебнули подобных радостей досыта. И Трифонов, и Гладилин, и Окуджава.
Е.П.: Миновало, говоришь? Не знаю… Вася мне рассказывал и где-то даже на выступлениях об этом говорил: вот когда при советской власти были, мягко говоря, проблемы с публикцией «Ожога», то это по крайней мере выглядело логичным. Но ведь были же сложности и с последними романами! То есть не совсем, не совсем от писателя отстали, хотели, чтоб опять чему-нибудь послужил. Издательства даже договоры иной раз расторгали, невзирая на бешеную его популярность. Мол, это теперь не требуется… психология байронитов и все такое некреативное…
А.К.: Понимаешь, Аксенов оказался очень существенным для общественного сознания нескольких эпох. Нам казалось, что только советская власть все время предлагала людям выбор. «Кто не с нами, тот против нас…» А Вася испытал на себе, что любая эпоха предлагает такой выбор — не идеологический, так эстетический. И кошмар нашего существования заключается в том, что нам независимо от того, какая власть на дворе, упорно предлагают некоторый выбор. И почему-то Аксенов постоянно оказывается в центре этого выбора. И он, я думаю, был первым — не боюсь этого слова — первым из русских писателей, который отказался делать выбор. Он был правым, но не был на стороне правых. Он был государственник, но никак не общался и не поддерживал тесных отношений… дружеских с действующей государственной властью, с которой многие антигосударственники стараются дружить. Он был либерал, но все время с либералами ссорился, в частности, по поводу чеченской войны. Ну и так далее. Он первым предложил такую модель поведения русского писателя. Люди его поколения и старше обязательно примыкали к чему-то или к кому-то… А он был первый не примкнувший. И вот мы, уже после него, можем себе нечто подобное позволить…
Е.П.: Вот почему я еще тверже стою на своем: настоящее открытие Аксенова Западом впереди. Открытие русского писателя, разрушившего все стереотипы — и литературы, и писательского поведения. Откроют, когда оценят его независимость — и литературную, и человеческую.
А.К.: Итак, попробуем сделать вывод. Первая международная известность, даже слава у Аксенова возникли как бы по недоразумению: западноевропейская и американская левая интеллигенция приняла его за своего. «Аксенов? О, это наш человек, новая эстетика, новые герои, молодые, противостоящие истеблишменту…» Потом они разобрались: э, истеблишмент-то коммунистический! Значит, он антикоммунист! И отвернулись. И известность… Свернулась, в общем, и известность. Скукожилась. А теперь, ты считаешь, впереди новое международное признание Аксенова, просто как крупнейшего писателя, независимо от право-левой ориентации и прочего преходящего?…
Е.П.: Аксенова многие принимали за своего. А он не был своим никому — он был сам по себе, как и его литература. На этом, пожалуй, и остановимся пока.
Приложение
Колесова Наталья Васильевна Из диссертации кандидата филологических наук «ЗАИМСТВОВАНИЯ В ИДИОСТИЛЕ В. АКСЕНОВА» 10.02.01 Красноярск, 2005, 167 с. РГБ ОД, 61:05–10/1575
Прием использования иноязычной лексики в текстах художественных произведений не нов в русской литературе. Исследователи отмечают давнюю и прочную традицию введения иноязычных выражений в контекст русского языка, что приводит к образованию своеобразного международного фонда подобных выражений [Бабкин 1970, 236]. Заимствования использовали в своих произведениях многие писатели. Как правило, это свидетельствовало о владении иностранными языками и хорошем представлении о культуре другой страны. Особую сферу исследования представляет собой изучение функционирования русского языка в условиях эмиграции и языковых изменений, вызванных воздействием другой языковой системы. В последние два десятилетия эта тема становится особенно актуальной и привлекает пристальное внимание языковедов. В настоящее время активно изучается феномен литературы русской эмиграции, с особой актуальностью встает вопрос о слиянии двух литератур (литературы эмиграции и метрополии) и «возвращении» эмигрантской литературы на родину. Лингвистические работы в этом направлении немногочисленны, представлены рядом статей и диссертационных исследований, авторы которых рассматривают, главным образом, существование русской литературы в эмиграции, проблемно-тематическое и художественно-стилевое разнообразие произведений писателей-эмигрантов первой и второй волн [Трубина 1996; Агеносов 1998]; изучены политические взгляды, творческие поиски, тематическое и жанровое своеобразие произведений писателей и поэтов третьей волны эмиграции [Бочаров 1989; Шайтанов 1989; Глэд 1991; Бондаренко 1992; Зайцев 1993].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
