И действительно, ничего не случилось. Наступил рассвет, трое русских принесли миску с тошнотворной кашицей; поглумившись над нами, они ушли. Раскачивающийся в своих оковах Якуб-бек почти потерял сознание, и в течение всего этого бесконечного дня мы с Кутебаром попеременно поддерживали его. Раза два я готов был взбунтоваться против работы, не приносившей видимой пользы, кроме незначительного облегчения боли в изувеченных суставах Якуба, но одного взгляда на лицо Кутебара хватало, чтобы переменить решение. Якуб-бек слишком ослаб, чтобы шутить, да и вообще говорить, и мы с Кутебаром поддерживали его молча, и так до самого вечера. Якуб на короткое время пришел в себя, прохрипев нам приказ не держать его и восстановить таким образом свои силы. Спина моя отчаянно ныла от напряжения, и, вопреки унынию и страхам, я заснул почти моментально, предоставив жутковатой распростертой фигуре парить в меркнущем свете, а Кутебару — тихо рыдать пообок от меня.
Как это часто случается, снилось мне то, что я видел перед тем, как сомкнуть глаза. Только теперь не Якуб-бек, а я раскачивался на цепях, а кто-то (но мне точно было известно, что это мой заклятый враг, Руди Штарнберг) раскрашивал мне спину гуталином. Мой покойный тестюшка, старикашка Моррисон, советовал ему делать слой потоньше, ведь стоит-то гуталин по тысяче фунтов за банку, на что Руди отвечал, что у него этой дряни несколько галлонов, и предложил, как только они закончат, позвать Нариман, афганскую танцовщицу, поиздеваться надо мной и выкинуть на снег. Папаша Моррисон заявил, что это превосходная идея, но ему сначала надо проверить мои карманы. Его уродливое, морщинистое лицо нависает надо мной, потом плавно приобретает черты Нариман, разрисованные на манер маски. Сон становится приятным, потому как она обвивает меня, и мы вместе плывем высоко-высоко над всеми, и из уст моих вырываются такие похотливые стоны, что ей приходится прижимать свои тонкие изящные пальцы к моим губам, дабы сдержать их. Я стараюсь освободиться, она же все сильнее и сильнее сжимает хватку, душит меня, шепча что-то на ухо; пальцы ее вдруг превращаются в мохнатые лапы — и я просыпаюсь, обливаясь потом и трепеща, — рука Кутебара зажимает мне рот, он шепотом призывает не шуметь.
Рассвет еще не наступил, и холод в камере стоял ужасный. Якуб-бек безжизненно висел на цепях, но я знал, что он бодрствует, ибо заметил, как голова его настороженно приподнялась. Не слышалось ни звука, кроме хриплого дыхания Кутебара, и тут откуда-то снаружи, издалека, донесся едва слышный тоскливый звук, как если бы прокричала какая-нибудь ночная птица. Кутебар напрягся, а цепи Якуб-бека звякнули, когда он повернулся и прошептал:
— Bhisti-sawad![98] Небесные волки пробрались в загон!
Кутебар поднялся и подошел к окну. Я слышал, как он набрал в грудь воздуха и потом, выпуская его через зубы, издал такой же приглушенный свист. Такого рода тихие, нежные звуки порой слышатся по ночам, но на них не обращаешь внимания, решив, что это просто кажется. Кокандцы способны услышать его за милю, в то время как враги даже ухом не поведут. Мы замерли, и вот снова этот звук, а сразу следом за ним ночь разорвал ружейный выстрел.
Раздался крик тревоги, еще выстрел, а потом — целый залп, завершившийся грохотом взрыва, и тьму в окошке словно прорезала молния. Разыгралась настоящая маленькая война: крики, вопли, команды на русском, но над всем этим царил зловещий хор завывающих голосов — старинный боевой клич гази, так часто заставлявший меня замирать от страха на кабульской дороге.
— Они пришли! — прохрипел Якуб-бек. — Это дочь Ко Дали! Иззат, скорее к двери!
Кутебар мигом пересек темницу, призывая меня. Мы навалились на дверь, прислушиваясь к звукам, издаваемым нашей охраной.
— Они взорвали главные ворота с помощью барута,[99] — едва слышно произнес Якуб. — Глядите — вся стрельба доносится с другой стороны! О, дорогая моя! Эйя! Кутебар, ну разве это не царица среди женщин, не наджуд?[100] Держите крепче дверь, ибо как только русские сообразят, зачем она пришла, они…
Возглас Кутебара прервал его. Сквозь стрельбу и крики мы разобрали звук шагов, скрипнули отпираемые засовы, на дверь надавили с внешней стороны. Мы напряглись, удерживая ее, кто-то закричал по-русски, и на дверь обрушился массивный удар. Наши ступни заскользили по полу. Находящиеся по ту сторону дружно навалились и дверь поддалась, но нам удалось закрыть ее снова. Тут раздался приглушенный выстрел, и вырванная щепка просвистела в аккурат меж наших голов.
— Bananas![101] — вскричал Кутебар. — Хилые мартышки! Не можете одолеть двоих ослабевших пленников? Не придумали ничего лучшего, как стрелять, мерзкие ублюдки?
Еще выстрел, легший рядом с первым, и я отпрянул: не в моих правилах дожидаться пули в брюхо, если есть шанс избежать этого. Кутебар издал отчаянный вопль — дверь с силой распахнулась и он кувырком полетел на пол, а в проеме возник великан-сержант с факелом в одной руке и револьвером в другой, за его спиной виднелись два солдата с примкнутыми к ружьям штыками.
— Этого — первым! — пророкотал сержант, указывая на Якуб-бека. — Тихо, ты! — рявкнул он мне, перешагивая через мое скрюченное тело. Кутебар вскочил на ноги рядом с Якубом, но солдаты не обращали на него внимания. Один обхватил тело висящего поперек, чтобы обездвижить, тогда как другой примеривался вонзить штык в жертву.
— Смерть русским! — вскричал Якуб. — Я иду к тебе, Тимур…
Но не успел штык опуститься, как Кутебар бросился солдату под ноги. Они покатились по полу под аккомпанемент жутких ругательств таджика, другой солдат затанцевал вокруг них с ружьем, пытаясь заколоть врага, а сержант прорычал им обоим команду не двигаться и дать ему сделать выстрел.
Профессионалы тюремных битв, подобные мне, — а я мог похвастать богатым по этой части опытом, начиная от афганской тюрьмы, где я предоставил старине Хадсону разбираться с трудностями самому, до сводов Йотунберга, под которыми состоялась моя сабельная дуэль со Штарнбергом, — знают, что главное в этом деле — найти уютный темный уголок и скорчиться там. Но из чувства самосохранения я не решился прибегнуть к такому способу: если не помогу Кутебару и позволю убить Якуба, что ждет тогда бедолагу Флэши? Сержант стоял в шаге сбоку от меня, вытянув руку с револьвером в направлении борющихся на полу тел; меж моих запястий болтались два фута тяжелой цепи. Прошептав безмолвную молитву, я отвел руки и со всей силы обрушил сдвоенную цепь на предплечье сержанта. Тот вскрикнул, пошатнулся и выронил оружие. Я тут же нырнул, в отчаянной попытке завладеть револьвером. Русский замахнулся на меня, но правая рука его, надо думать, оказалась сломана, и ему пришлось действовать левой, дальней от меня, и он не попал. Я схватил револьвер, сунул ствол ему в лицо и дернул спусковой крючок. Эта чертова штуковина оказалась с одинарным взводом и не выстрелила!
