Читаем без скачивания Женщина - Такэо Арисима

– Ока-сан, ради всего святого, прошу вас, поезжайте сейчас ко мне домой. Все лишнее отправьте на квартиру к Курати, а Айко скажите, чтобы немедленно перебиралась сюда со всеми необходимыми вещами. Если застанете там Курати-сан, передайте ему вот это, скажите, что я возвращаю. – С этими словами Йоко завернула в бумагу пачку десятииеновых бумажек и вручила их Ока. – Только сделайте это сегодня, сколько бы ни потребовалось времени. Вы выполните мою просьбу?

Никогда ни в чем ей не перечившего Ока эти лишенные всякого здравого смысла слова, казалось, привели в замешательство. Он подошел к окну, выглянул из-за занавески на улицу. Потом вытащил из кармана золотые часы с тонкой гравировкой и нерешительно проговорил:

– По-моему, это довольно трудно… Перевезти сразу столько вещей…

– Именно поэтому я и полагаюсь на вас. Впрочем, конечно, вам будет трудно… Тогда вот что. Оставьте записку старухе, вы найдете ее там, пусть она завтра, что ли, отвезет все к Курати-сан. Это вас не затруднит, я думаю? Или все равно затруднит? Ну как? Ладно. Задержала вас допоздна, да еще докучаю всякими просьбами… Саа-тян, ничего не случилось. Я разговариваю с Ока-сан. Нет никакого поезда, спи спокойно… Почему Садаё говорит такие страшные вещи? Ночью, когда я одна, мне просто жутко… Пожалуйста, идите домой… Я пошлю туда рикшу…

– Ну, чем посылать рикшу, лучше я сам пойду.

– А если Курати-сан нехорошо о вас подумает?

– Я совсем не потому не соглашался, что боюсь Курати-сан.

– Понимаю. Конечно, мне не следовало просить вас. В конце концов Ока все же пришлось отправиться за Айко. По расчетам Йоко, появление Ока должно было смутить даже Курати, который в эту ночь, конечно, находился у Айко и меньше всего ждал прихода Ока. Одна эта растерянность Курати явилась бы для Йоко целительным бальзамом. Она прошла в комнату дежурного врача, разбудила спавшую там растрепанную сиделку и попросила ее вызвать рикшу.

Ока с задумчивым видом вышел из палаты. Перед тем как уйти, он развернул лист парафиновой бумаги, в котором были цветы, украдкой положил их у изголовья Садаё и ушел.

Спустя некоторое время до Йоко чуть слышно донеслись шаги рикши, которого нанял Ока. Вскоре и этот звук растаял вдали. Резко хлопнула входной дверью сиделка, и снова все стихло. Лишь где-то в дальней палате плакал больной ребенок.

Йоко металась, не находя себе места. Несмотря на несколько бессонных ночей, она и сейчас не могла уснуть. Словно от тяжелой ноши, ныла поясница, отнимались ноги, плечи одеревенели, и при каждом движении Йоко казалось, будто слышится хруст, непрерывно болела голова. Все это вызывало безысходную печаль и глухое раздражение. Лицо вытянулось, большие глаза казались еще больше из-за окруживших их теней. Йоко боялась увидеть свое отражение, но не могла удержаться и при каждом удобном случае доставала из-за пояса маленькое зеркальце.

Вот и сейчас, прислушиваясь к дыханию спящей сестры, Йоко вынула зеркальце и, слегка повернув лицо к свету, стала себя разглядывать. У нее выпадали волосы, и лоб теперь был сильно открыт. Это больше всего беспокоило Йоко. Пока она гляделась в зеркало, приподняв лицо, незаметно было, как ввалились щеки. Когда же она наклонилась, резко обозначились впадины, похожие на канавки, и нижняя челюсть. Долго разглядывая свое отражение, Йоко постепенно привыкала к нему и даже уговаривала себя, что не так уж она и худа. Но стоило ей посмотреть на себя через какое-то время, как в зеркале снова появлялась безобразная женщина, ничего общего не имевшая с той Йоко, на которую когда-то засматривались и шептали: «Вот она, Йоко, Йоко». Может быть, это чужое лицо? Нет, не чужое. Но оно совершенно ей незнакомо. Мертвенно-бледное, измученное страданиями, искаженное злобой и ревностью лицо… Йоко задрожала всем телом и выронила зеркальце.

Металлический звон прозвучал в тишине, как раскат грома. Йоко испуганно взглянула на Садаё. Широко раскрыв налитые кровью горячечные глаза, Садаё удивленно смотрела в пространство.

– Сестрица Ай… Кажется, где-то стреляют, – внятно произнесла она. Йоко склонилась над больной, но та снова впала в забытье. Йоко опять овладел неизъяснимый страх перед смертью. Ее тени, казалось, витали в комнате. Йоко даже почудилось, будто чашка со льдом, которую она отчетливо видит, сейчас упадет и разобьется и все вокруг поглотят эти страшные тени, окутав комнату холодной, мрачной пеленой. Как много этих теней вокруг глаз и губ Садаё! Они копошатся и извиваются, словно черви. Или это они со всех сторон ползут к Йоко, тесня и обгоняя друг друга! Она даже разглядела самое смерть. Мозг обдало холодом, руки и ноги дрожали.

Йоко в страхе хотела бежать в комнату дежурной, но в этот момент часы там пробили час, зашаркала сандалиями сиделка. Йоко облегченно вздохнула и, спохватившись, проверила лед в пузыре, поправила одеяло. На полу в темноте поблескивало зеркальце, как раковина на дне моря. Йоко подняла его, прислушиваясь к шагам сиделки, переходящей от палаты к палате, и снова задумалась.

Что там, у нее дома? Ока приехал туда поздно ночью и, конечно, застал Курати. С присущей ему обстоятельностью Ока передал Курати все, что велела Йоко, а Курати, не стесняясь в выражениях, обругал Йоко за ее безумный каприз. Между Курати и Ока, как видно, шла глухая борьба за Айко. Курати в гневе швырнул на циновку переданную ему Ока пачку денег. Айко, своей красотой чем-то напоминавшая змею, из-под полуопущенных ресниц наблюдала за соперниками с недетским хладнокровием, словно все это ее не касалось. В другое время эта картина привела бы Йоко в такое возбуждение, как если бы она видела ее собственными глазами. Но сейчас, охваченная страхом смерти, она испытывала лишь отвращение. Как ничтожна душа человеческая! Ведь все живущее имеет конец, рано или поздно оно растворится в сером молчании вечности, и все же люди, как голодные черти, грызутся друг с другом, алчные и яростные. Как ничтожна душа человеческая! Ведь семена этого гнусного раздора посеяла сама Йоко! При этой мысли Йоко стала сама себе гадкой, как земляной червь. Стоило ли страдать от пустых иллюзий и беречь их, как самое жизнь? Даже Курати представлялся ей сейчас далеким и совсем чужим.

Йоко оглядела комнату так, словно видела ее впервые. В голой, без всяких украшений палате, похожей на монастырскую келью, было что-то успокаивающее. Только цветы, оставленные Ока у изголовья Садаё, да, пожалуй, сама Йоко, которая даже здесь не забывала прихорашиваться, казались легковесными и непрочными. Пылающее жаром лицо Садаё, уже не ведавшей никаких душевных тревог и шаг за шагом приближавшейся к смерти, казалось ей лицом святой. Йоко не отрывала взгляда от Садаё. Быть может, в этот момент она молила ее о прощении или взывала к Богу, чтобы Он сохранил девочке жизнь.

В палату вошла заспанная сиделка. Небрежно поклонившись, она подошла к постели больной, взяла у нее термометр и с равнодушным видом поднесла к свету, потом стала менять пузыри со льдом. Йоко помогала, хотя ей хотелось бы делать все самой, – она так любила сейчас Садаё, так благоговела перед ней!

– Саа-тян… Сейчас, только сменим лед, – мягко говорила она. Садаё широко открыла глаза и удивленно посмотрела на Йоко, словно не ожидала увидеть ее здесь.

– Сестрица?.. Когда вернулась?.. Недавно приходила мамочка… Не хочу, сестрица… не хочу быть в больнице, домой хочу, домой… Мамочка, мамочка, возьми меня домой… Скорее домой… Скорее домой… к маме…

Волосы зашевелились у Йоко на голове. Впервые за все это время Садаё произнесла слово «мама». И Йоко показалось, будто мать незримо присутствует здесь. Садаё рвется к матери. Какая глубокая и в то же время жалкая привязанность!

Сиделка ушла, и опять в палате стало тихо. Не переставая, жалобно стучали по лужам дождевые капли. Йоко со страхом вглядывалась в лицо сестры, которая в забытьи тяжело дышала, не подозревая, что находится между жизнью и смертью.

Сквозь шум дождя Йоко вдруг послышался отдаленный стук колес. Может быть, кто-нибудь с самого утра едет по делам? Йоко казалось, что эти звуки доносятся из какого-то другого мира. Но по мере приближения к больнице они становились все явственнее… Не Айко ли это?..

Куда девались тягостные раздумья о жизни, смерти, заблуждениях? В глазах Йоко появилась упрямая подозрительность. Она схватила зеркальце, причесалась, потерла щеки, затем под глазами, пригладила брови, оправила кимоно. И опять стала напряженно прислушиваться.

Хлопнула входная дверь, затем по коридору застучали шаги, и дверь в палату тихо отворилась. Йоко поняла, что это вернулся Ока. Только он мог так бесшумно открыть дверь. Вслед за Ока появилась Айко. Она поблагодарила Ока чуть заметным кивком головы и прошла в палату. Йоко сурово, в упор посмотрела на смиренно потупившуюся сестру, словно могла что-то прочесть у нее на лице. Но даже для острого взгляда Йоко кроткие, как у овечки, опушенные длинными ресницами глаза Айко оставались непроницаемыми. Йоко сразу рассердилась и поклялась в душе, что непременно все выяснит.