— Вы рано радуетесь, сэр. Ван Стаатс исчез вслед за вашей племянницей, и, надо думать, им обоим предстоит приятное путешествие! Мы потеряли его во время шлюпочной экспедиции.
Олдермен остолбенел.
— Потеряли! Олоффа ван Стаатса потеряли во время шлюпочной экспедиции! Будь проклят злополучный день, в который наша колония лишилась этого столь скромного и столь богатого молодого человека! Сэр, вы сами не подозреваете, как безрассудны ваши слова. Со смертью молодого хозяина Киндерхука угас бы один из наших благороднейших и состоятельнейших родов и третье среди лучших поместий в провинции осталось бы без прямого наследника!
— Однако несчастье отнюдь не столь велико, — заметил капитан не без горечи. — Этот джентльмен прыгнул на борт бригантины и теперь рассматривает шелка и кружева вместе с красавицей Барбери!
И Ладлоу объяснил олдермену, каким образом исчез молодой землевладелец. Узнав, что друг его цел и невредим, олдермен стал так же бурно изъявлять свою радость, как за минуту перед тем — горе.
— Рассматривает шелка и кружева вместе с красавицей Барбери! — повторил он весело, потирая руки. — Вот теперь я вижу, что в жилах у него течет кровь моего старого друга Стефана. Настоящий голландец — это вам не чувствительный француз, чтобы хвататься за голову и корчить гримасы оттого, что переменился ветер или нахмурилась женщина, и не самонадеянный англичанин (вы ведь сами из нашей колонии, молодой человек), чтобы давать страшные клятвы и задирать нос! Как видите, это хладнокровный, стойкий и, главное, решительный сын старого Батавииnote 134, который ждет своего часа и бросается в самую гущу…
— В гущу чего же? — осведомился Ладлоу, так как олдермен запнулся.
— В гущу врагов, так как враги королевы — это враги каждого из ее верноподданных. Браво, молодой Олофф! Такой молодец, как ты, мне по сердцу, и я верю, твердо верю, что судьба улыбнется смельчаку! Если бы голландцы имели на этом материке прочное положение, капитан Корнелий Ладлоу, вопрос о Ла-Манше и, право же, многие другие торговые проблемы были бы решены совсем по-иному.
Ладлоу встал с горькой усмешкой, хоть и не испытывал злобы к человеку, чья радость была так естественна.
— Олофф ван Стаатс может поздравить себя с удачей, — сказал он, — хотя я здорово ошибаюсь, если он при всей своей предприимчивости сможет соперничать с тем ловким хитрецом, обладающим к тому же столь блестящей внешностью, чьим гостем он теперь стал. Пусть другие поступают как им угодно, олдермен ван Беверут, но я должен выполнить свой долг. Контрабандист с помощью случая и хитрости трижды ускользнул от меня, но как знать, может быть, в четвертый раз посчастливится нам. Если мой шлюп достаточно могуч, чтобы уничтожить бригантину этого врага закона, пусть он не ждет пощады.
Произнося эту угрозу, Ладлоу вышел из каюты и, вернувшись на палубу, снова начал неустанно наблюдать за контрабандистом.
Перемена ветра была как нельзя более выгодна бригантине. Теперь он дул ей в корму, и благодаря этому «Морская волшебница» могла наилучшим образом использовать свои ходовые качества. Ладлоу, выйдя на палубу, увидел, что быстрая и легкая бригантина, расположив свои паруса наивыгоднейшим образом, ушла уже так далеко, что надежды приблизиться к ней на пушечный выстрел почти не было, разве только крейсеру и впрямь помогут какие-нибудь превратности, столь обычные и частые в океане. Оставалось одно: поставить все паруса, какие только способна нести «Кокетка», и постараться не упустить бригантину из виду, когда стемнеет; а день уже клонился к вечеру. Но еще до того как солнце коснулось воды, корпус «Морской волшебницы» растаял вдали, и, когда наступил вечер, ее стройный рангоут исчез, и виднелись только самые верхние паруса. А через несколько минут темнота окутала океан, и королевскому крейсеру пришлось преследовать беглеца вслепую.
Трудно сказать, какое расстояние прошла «Кокетка» за ночь, но, когда утром Ладлоу вышел на палубу и окинул океан долгим жадным взглядом, он не увидел ничего, кроме пустынного горизонта. Со всех сторон его окружала лишь необозримая водная гладь. Вокруг было пусто, только летала морская птица, взмахивая своими широкими крыльями, да белели гребни неугомонных зеленоватых волн.
Еще много дней крейсер без устали бороздил океан, то идя вполветра на всех парусах и протянув над водой лисельспирты, то прыгая с волны на волну и борясь с противными ветрами, как бы охваченный решимостью преодолеть все препятствия, которые сама природа воздвигала на его пути. У достойного олдермена голова пошла кругом, и, хотя он покорно ждал, примирившись со своей судьбой, не прошло и недели, как он совсем запутался и не знал, в какую сторону идет крейсер. Но вот он почувствовал, что плавание подходит к концу. Усердие моряков заметно ослабло, и на крейсере убавили парусов.
В один из таких спокойных дней, вскоре после полудня, старый Франсуа потихоньку выбрался на палубу и, хватаясь за пушки, добрел до грот-мачты, где он имел обыкновение дышать воздухом в хорошую погоду, не попадаясь на глаза хозяину и вместе с тем вдали от грубых матросов.
— Ах! — воскликнул вдруг старый слуга, обращаясь к гардемарину, который уже упоминался на страницах нашей книги под кличкой «Попрыгун». — Мосье, вон земля! Какой плезир! Я буду настолько рад… Пардон, мосье кандидат, но не знаете ли, где кончается наш вояж? Как называется этот страна?
— Она называется Франция, — ответил юноша, который без труда понял этот вопрос. — Прекрасная страна для тех, кому она по душе.
— Но как это может быть! — воскликнул Франсуа, отпрянув в удивлении и восторге.
— Ну что ж, назовите ее хоть Голландией, если вам угодно.
— Скажите мне, мосье Попрыгун, — продолжал слуга, прикасаясь дрожащими пальцами к рукаву безжалостного юнца, — есть ли это в самом деле Франция?
— А я был уверен, что это не могло укрыться от столь наблюдательного человека, как вы. Видите вон ту колокольню, а за ней замок и деревеньку вокруг него? А взгляните вон на ту рощу! Через нее проходит аллея, прямая, как кильватер корабля в тихую погоду, и одна… две… три… ну и ну! Там целых одиннадцать статуй, и у них один-единственный нос на всех.
— Но там… там никакой лес, никакой замок и нет ни деревня, ни статуй, ни нос… Ах, мосье, я уже стар… Скажите, это Франция?
— У вас, верно, очень слабое зрение. Ну да не беда, я все вам расскажу, пока мы будем плыть мимо. Видите вон тот склон холма, словно ковер, сотканный из зеленых и желтых нитей, или свод сигналов с флагами всех стран, а рядом… Ну, как бишь их… ле шам… поля… А вон та чудесная роща, где все ветки на деревьях подстрижены так, что они похожи на ряды морской пехоты во время маневров, это… м-м… ла форе, лес.
