Подошел ближе. Если в деревне штаб, то должны к домишкам тянуться телефонные провода. Но, как ни напрягал зрение, в темноте проводов не увидел. Однако заметил: в некоторых окнах сквозь маскировку пробивались узенькие полоски света. Вот и признак! Этого достаточно. Местные жители не будут сидеть со светом в глухую ночь. В прифронтовой полосе они вообще не зажигают света с наступлением темноты.
Обогнув деревню, опять выбрался на шоссе. Чем ближе к Витебску, тем чаще попадаются машины, повозки, группы людей. Прячась от них, поглядывал на часы. «Медленно продвигаюсь! Так до рассвета не добраться. Надо что-то придумать».
Снял свой белый наряд, закопал у приметного дерева – пригодится на обратном пути. Вернулся к дороге и стал высматривать сани с гражданскими седоками. Вскоре такие показались. Возница дремал, лошадь шла шагом.
Ромашкин окликнул закутавшегося в тулуп дядьку и стал объясняться с ним на смешанном русско-немецком языке.
– Нах Витебск?
– Да, на Витебск, господин офицер. – Возница принял его за офицера.
– Их бин кайне офицер, их бин ефрейтор, – поправил Ромашкин и забрался в сани.
Поехали. Чтобы не замерзнуть и замаскироваться, зарылся в пахучее сено, которое лежало в санях. Вознице приказал:
– Нах Витебск! Их бин шлафен. Спать, спать. Понимаешь?
– Понимаю, чего же не понять… Спи, коли хочется, – ответил тот.
Ромашкин лежал в сене и следил за дорогой. Да и за возницей надо было присматривать. Кто знает, что у него на уме. Одинокий дремлющий фашист – заманчивая штука. Тюкнет чем-нибудь по голове и свалит в овражек.
На рассвете достигли пригорода. В том месте, где шоссе превращалось в улицу, Василий заметил шлагбаум и танцующую около него фигуру прозябшего постового. Там могут проверить документы, спросить о чем-нибудь. Это Ромашкину ни к чему.
– Хальт! – скомандовал он вознице и, выбравшись из саней, махнул рукой: езжай, мол, дальше.
Дядька послушно продолжал свой путь. Ромашкин ушел с шоссе и тихими заснеженными переулками углубился в город.
Витебск еще спал.
Где-то здесь, в этом скопище развалин и уцелевших домов, нужная квартира. Там его ждут. Туда сообщили по радио, что Ромашкин вышел.
Василий считал улицы – нужна четырнадцатая. Чем глубже в город, тем крупнее дома и чаще развалины. Черные проемы окон, лишенные рам и стекол, смотрят угрюмо.
Пересек десятый перекресток и вдруг прочитал на угловом доме название нужной «штрассе». Значит, в пригороде обсчитался на три улицы. Не беда!
Отыскал дом номер 27. Вошел в чистый освещенный подъезд. Квартира на первом этаже. На всякий случай положил руку в карман, на пистолет. Может, пока шел, здешних разведчиков раскрыли и сейчас за дверью засада?
Негромко, чтобы не разбудить соседей, постучал в дверь. Через минуту женский голос спросил:
– Кто там?
Стараясь подделаться под немца, сказал пароль:
– Я пришел от гауптмана Беккер; он имеет для вас срочная работа.
Дверь отворяется, и женщина говорит отзыв:
– Во время войны всякая работа срочная.
Впустив Ромашкина и заперев дверь, хозяйка подала руку, шепотом сказала:
– Проходите в комнату, товарищ. – А куда-то в сторону бросила: – Коля, это он.
Только теперь Василий заметил в конце коридора мужчину лет сорока. Мужчина подошел, представился:
– Николай Маркович.
Ромашкин снял шинель, хотел повесить ее на вешалку, но хозяйка остановила:
– Здесь не надо.
Она унесла шинель в комнату.
Сели к столу, Ромашкин рассматривал этих скромных смелых людей. Сколько сил прилагает, наверное, гестапо, чтобы отыскать их! А они живут, работают, встречаясь с гестаповцами каждый день. Крепкие нужны нервы, чтобы вот так ходить день за днем по краю пропасти.
Николай Маркович, в свою очередь, присматривался к Василию. Сказал одобрительно:
– Быстро добрались. Я думал, придете завтра.
– Спешил. Переждать до следующей ночи негде – обнаружат, да и холод собачий – окоченеешь.
– Надюша, – спохватился хозяин, – организуй-ка чаю и другого-прочего, промерз человек.
Хозяйка ушла на кухню, а они сидели и не знали, о чем говорить. Разговор наладился лишь за завтраком. Ромашкина расспрашивали о жизни на Большой земле. Он охотно отвечал на эти расспросы. Но едва ослабло напряжение, начала сказываться усталость. От хозяев квартиры это не ускользнуло. Николай Маркович поднялся, мягко сказал:
– Нам пора на службу. А вы укладывайтесь спать. Набирайтесь сил. Вечером в обратный путь…
Они ушли, Ромашкин лег в постель. Слышал, как под окнами иногда топают немцы, доносился их резкий говор.
Проснулся, когда уже стало смеркаться. Надо собираться «домой», нет причин задерживаться здесь. Фотопленку с отснятыми чертежами Надежда Васильевна зашила ему в воротник под петлицу. А подлинники лежат где-то в сейфах, под охраной часовых.
«Чтобы попасть сюда, – подсчитывал Ромашкин, – мне понадобилось около семи часов. Если на возвращение уйдет столько же, то к двум часам ночи могу быть у своих. Однако спешить нельзя. Переходить линию фронта лучше попозже – часа в три ночи, когда часовые умаются и никто другой не будет слоняться по обороне. Сложнее теперь перебраться через колючую проволоку: нет ни саперов, ни ножниц для проделывания прохода, а старого я, конечно, не найду. Придется подкопаться снизу или перелезть по колу. Оборвешься – порежешь руки, но лишь бы выбраться».
Договорились, что Николай Маркович и Надежда Васильевна будут сопровождать его по противоположной стороне улицы и проследят, как он выйдет из города. Николай Маркович предупредил:
– Если с вами что-нибудь стрясется, мы ничем не сможем помочь. Вы понимаете, мы не имеем права…
Он говорил смущенно, боясь, чтобы Ромашкин не принял это за трусость.
На прощание выпили по стопке за удачу. Эта стопка неожиданно сыграла очень важную роль.
Улицы были безлюдны. Редкие прохожие боязливо уступали Ромашкину дорогу. Он шел, не торопясь, пистолет в кармане брюк, готовый к действию в любой момент. На противоположной стороне – Николай Маркович и его жена будто прогуливались.
Дошли до оживленной улицы. Поток людей несколько озадачил Ромашкина: не пересекал такой людной, когда шел утром. Но тут же сообразил, что ранним утром все улицы одинаково пустынны, а сейчас вечер – время прогулок.
По тротуарам прохаживались немецкие офицеры, в одиночку и с женщинами.
Выждав, когда на перекрестке станет поменьше военных, Ромашкин двинулся вперед. Миновал тротуар, проезжую часть. Еще миг – и скрылся бы в желанном сумраке боковой улицы. Но тут как раз из-за угла этой улицы прямо на него вывернул парный патруль. На рукавах белые повязки с черной свастикой.
Патрульные остановили его, о чем-то спрашивали. По телу, от головы до ног, прокатилась горячая волна, а обратно, от ног к голове, хлынула волна холодная.
Боясь выдать себя произношением, Василий молча достал удостоверение. Что еще могут спрашивать, конечно, документы!
Худой, с твердыми желваками на скулах патрульный внимательно изучил его служебную книжку, спросил придирчиво:
– Почему ты здесь? Твой полк на передовой, а ты в тылах ошиваешься?..
Вопрос резонный. Но Василий не спешил вступать в разговор с немцами. В такой момент он и по-русски-то, наверное, говорил бы, заикаясь, где уж там объясняться по-немецки!
Задержанный молчал, а патрульный все настойчивее домогался, почему он улизнул с передовой. Вокруг образовалось кольцо зевак, среди них много военных. Бежать невозможно.
Василий украдкой осмотрел окружающих. Искал, кто покрупнее чином. Пока не обыскали и пистолет при нем, хотел подороже взять за свою жизнь.
Вдруг патрульный засмеялся. Он наклонился к Ромашкину, принюхался и весело объявил:
– Да он, скотина, пьян!
Ромашкин поразился: какое чутье у этого волкодава! Всего ведь по стопке выпили с Николаем Марковичем за удачу.
Трудно было определить, удача это или нет, но обстановка на какое-то время все-таки разрядилась. Коли пьян, разговор короткий. Ромашкина бесцеремонно повернули лицом в нужную сторону, сказали «Ком!» и повели в комендатуру.
Хорошо, что не обыскали! Пистолет, будто напоминая о себе, постукивал по ноге. Василий шел, покачиваясь слегка, как и полагается пьяному. Посматривал по сторонам. Патрульные, посмеиваясь, разговаривали между собой, подталкивали в спину, когда Ромашкин шел слишком медленно.
– Ком! Ком! Шнель!
Василий был внешне вроде бы безразличен к тому, что происходит, а в голове одна мысль: «Надо действовать! Надо что-то предпринимать! Если заведут в помещение, все пропало, оттуда не уйдешь. А где эта комендатура? Может, вон там, где освещен подъезд?»
Шли мимо двухэтажного дома, разрушенного бомбежкой. Внутри черно. Лучшего места не будет!
Василий выхватил пистолет, в упор выстрелил в патрульных и, вскочив на подоконник, прыгнул внутрь дома. Сзади послышались отчаянные крики. Поразило – кричали по-русски: «Он убил патрулей! Сюда заскочил! Сюда!»
