class="p">О цене они сговорились быстро, и через пару дней несколько драгоценных листов перекочевало на квартиру Гурмаева.
Эту-то новость теперь и принес с собой в баню профессор. Он ждал только подходящего момента, чтобы поведать о ней Ширинкину. "Ах, как взовьется Сидор, — предвкушал Гурмаев. — Как будет просить, как умолять! Нет, нет, надо сказать под самый конец. Не ровен час ногу порежет".
Нервным Ширинкин стал оттого, что его осаждали газеты. Все началось, как водится, со случая. Один из старинных клиентов Сидора, отставной генерал, пишущий в соавторстве с журналистом Люсиным-Рюминым военные мемуары, рассказал Рюмину о чудо-мозолисте и о его удивительной судьбе. Опытный газетный волк Люсин-Рюмин углядел в метаморфозе Ширинкина яркое зерно, иллюстрацию разительных перемен в сознании человека под влиянием просвещения. Сходив в баню, где работал Ширинкин, и весело пошутив с мозолистом, Люсин-Рюмин на другой же день тиснул в газете очерк "Уилкинсон суордз: свет новой судьбы", где в необыкновенно лестных выражениях живописал жизнь и эволюцию Сидора Ширинкина.
Судьба бывшего вора, ставшего передовиком баннопрачечного треста, "книголюбом-просветителем", как писал Рюмин, всколыхнула простого читателя. Народ требовал подробностей, задушевных откровений. Много писали молодые: их волновал романтизм редкой, вымирающей, как им казалось, профессии мозолиста. Живут, оказалось, еще на нашей земле помимо летчиков, невидимых героев и богатырей-трактористов простые и незаметные труженики, как Ширинкин. Это умиляло, придавало жизни привкус бабушкина пирога с черникой.
И чего уж совершенно никто не ожидал: оказалось, что в детстве Ширинкин видел самого Гиляровского. Ну, тут уж вообще пресса всколыхнулась. Люсина-Рюмина поощрили как первооткрывателя недельной путевкой в Дом творчества. Но отдыхать не дали: Сидором заинтересовалось телевидение. Заказали сценарий. Люсин-Рюмин возликовал и стал всерьез подумывать о постройке кооперативной квартиры. Но слава Ширинкина на этом не кончилась.
Каждый, кто хоть немного знаком с газетной бухгалтерией, знает золотой закон газетного листа: написал сам, привлеки нештатного автора. У Люсина-Рюмина в этом смысле всегда была недоработка.
Не успел Люсин-Рюмин просадить в Доме журналиста заработанный на Ширинкине гонорар, а редактор уже намекает: неплохо бы-де, чтобы Ширинкин и сам для нас написал. А то что же, выходит, он у тебя и книголюб, и разночинец, и друг писателей, а строчки для нас не напишет. Общественность этого не понимает.
Пришлось Люсину-Рюмину идти на поклон к Сидору: выручай, друг Ширинкин, газету. И Ширинкин стал выручать. Да так, что вскоре стал любимцем газеты. Пришлось специально для него заводить новую рубрику: "Новости из бань". Новостей было много. Да это и понятно: сколько людей ходило к Ширинкину — столько знаменитостей. Каждый что-нибудь под бритвой да расскажет. Да и сама банная жизнь не стояла на месте и радовала газету новостями: то из НИИбыта привезут на полевые испытания веник из новых пород дерева, то консервированный пар с запахом дикого меда, то складные шайки. Да мало ли что может придумать раскрепощенный ум!
Люсин-Рюмин ликовал, особенно когда открыл в Сидоре непревзойденный, гениальный дар выдумывать вопросы. Нужен, скажем, Люсину-Рюмину гонорар, чтобы купить рубашку, — он к мозолисту: Сидор, выручай! И на следующий же день приходит в газету письмо: мол, не могла бы дорогая редакция рассказать, будет ли в грядущей пятилетке в Бауманском районе открыт новый виварий. Ясное дело, Люсин-Рюмин берет за бока исполком и дает краткий, рублей эдак на 15, ответ с развернутым рассказом о вивариях и о жизни в них пресмыкающихся гадов. Была некогда в газете чахлая рубрика "Читатель просит рассказать". Но читатель вел себя вяло, интересуясь все больше, когда возле него откроют станцию метро или фабрику-кухню. С появлением Ширинкина все изменилось: рубрика заиграла, как бриллиант "Граф Орлов".
Орудуя бритвой, Ширинкин жаловался на жизнь. Постарел ли Сидор Иванович, сильна ли стала конкуренция или просто грянуло невезение, но рукописи шли мимо него.
— Сезон, сезон теперь не тот, Сидор Иванович, — успокаивал его Гурмаев. — Народ на дачах, на курортах, в санаториях. Вот подожди осени. А теперь книголюб отдыхает…
— Это так… — кивал головой Ширинкин. — Но настоящий книголюб отдыха не знает Покой ему только снится. Вот вы отчего не едете на курорт?
— Я — другое дело. Мне на юг нельзя. У меня дача. Жена ремонт затеяла, — тяжело вздохнул профессор. — Ты меня, Сидор, в следующую пятницу не жди. Я колодцем заниматься буду…
Колодец — это хорошо, — одобрил Сидор, укладывая в футляр инструмент. — А у меня вот плохо, — пожаловался он. — На этой неделе три раза на толкучку выходил, и все попусту. Вы-то как?
Рукописи "Дубровского'' купил, — обронил Гурмаев. Он уже обул ботинки и теперь, кряхтя и наливаясь кровью, завязывал шнурки. Взглянув краешком глаза на мозолиста, он пожалел о том, что проболтался. Ширинкин был бледен, как пяточная мозоль.
— Собственной Александра Сергеевича руки? — хрипло спросил он.
— Собственной, собственной, — нехотя ответил профессор.
Он ожидал всего: изумления, восторга, наконец, просьбы продать манускрипт. Но не этого же: Сидор был точно в полуобморочном состоянии. О возможности продажи ''Дубровского'' он даже на заикнулся.
Футляры с бритвами вывалились у него из рук. Он с горем пополам побросал все в ящик и, не попрощавшись с Гурмаевым, выскочил вон.
Дачники
Долго будет помнить Николай Николаевич Гурмаев это знойное лето одна тысяча девятьсот… впрочем, не важно какого года.
Неприятности начались уже с ранней весны, когда жена поехала на подмосковную дачу раскрыть розы.
Вернулась она на взводе.
— Что случилось, Галюша? — спросил обеспокоенный Гурмаев.
— У всех дачи, как дачи, — утирая слезы, всхлипывала Галина Еремеевна, — а у нас черт знает что!
— Да скажи, ради бога, что произошло?
А дело было вот в чем: уже давно, несколько лет назад, начал гнить пол на крыльце и к нынешней весне прогнил окончательно. Галина Еремеевна, войдя на крыльцо, провалилась и довольно больно ушиблась.
Дача эта простояла без ремонта уже пятнадцать лет. В первые поры Николаю Николаевичу было вообще, не до нее. Он был еще сравнительно молод, только что защитил докторскую, и устройство дачи его нисколько не волновало. Он даже не хотел брать участок.
Галина Еремеевна сама занималась покупкой материалов, рабочими, сама выбирала место для фундамента. Она спорила, горячилась, ездила на какие-то консультации и даже читала учебник строительного техникума. По прочтении оного у нее сложились собственные незыблемые представления о фундаментах, опалубках, отсыпке (как оказалось, весьма сомнительные), но спорить с ней было трудно, и рабочие рыли там и так, как ей казалось нужным и правильным. Нужно же ей было то, чтобы дом их и расположением, и видом не был похож на соседние дома. Потому и получилось, что у всех дома стояли
