— Все ясно, — сказал я, заряжая ружье. — Остается ждать помощи с запада.
В лесу загудели барабаны, раздалось ужасное улюлюканье, заныли тетивы, и воздух рассекли десятки стрел. В ответ мы затянули псалом Давида: «В свой срок придет господь — тогда… — Пауза. И — дружным ревом: — …не жди спасенья — жди суда!»
И у этих врагов была та же тактика — выскакивать из-за деревьев, плясать и завывать, пуская стрелы, — но теперь индейцев было много, целое племя абенаков и отряд союзных с ними пекота, человек полтораста. Единственное, чего им не хватало, чтобы с нами покончить, это согласованных действий. Каждый воин сражался сам по себе: лез на частокол и прыгал на нас оттуда, появлялся, где не ожидали, и тут же падал от удара прикладом, от пули. Иногда настроение у атакующих менялось и часть бежала в лес, по пути оборачиваясь и прицеливаясь стрелой в защитников форта или грозя им томагавком.
В такую именно минуту я снова увидел Низко Летящего Ворона с группой старшин. В полном боевом оперенье, не считая нужным прятаться за деревьями, они стояли на открытой поляне в величественных позах и стыдили малодушных, указывая на нас рукой: туда, на частокол! Я сообщил о них Тому Долсни. Том хорошо знал свое дело, он и в Англии имел славу хорошего канонира. Один он действовал у пушки, один он ее наводил. А когда она рявкнула огнем, рассеивая визжавшую по-кошачьи картечь, мы увидели смерть Ворона и смерть его товарищей. Но и нас она посетила. Стрела поразила Томаса Бланкета в грудь. Держась рукой за ее древко, он произнес:
— В руки твои, господи…
В ту же минуту на плечи дель Марша спрыгнул воин огромного роста, вцепившись в него, как рысь. Иомен крякнул, завел свои лапищи за спину и схватил индейца за лодыжки; потом сорвал его с себя и швырнул. Смуглое тело ударилось о частокол и легло к его подножию безжизненным. Дель Марш утер пот, взглянул на лежащего проповедника и сказал свое надгробное слово:
— Крепкий был Том-мельник. Моисей — и то бы его не переспорил!
Снова пальнул Долсни, и снова отхлынули индейцы. Нас мало осталось, сорок пять человек, считая с женщинами, и пришло время отступать. По команде дель Марша женщины стали уносить тела павших в блокгаузы. Тут на возвышение перед частоколом взобрался Джон Блэнд. Махая руками, вертясь, словно мельница, так что вздыбились над его головой седые волосы, он неистово выкрикивал какую-то мешанину из пророчеств Амоса и Иеремии [154]: «И поражу дом зимний вместе с домом летним, и исчезнут домы с украшениями из слоновой кости, и град сей опустеет, останется без жителей!» Первая стрела воткнулась ему в плечо. Он скривился от боли, но продолжал кликушествовать, называя себя пророком Осией, предсказывая гибель Самарии [155] и тому подобное. Вторая стрела, третья… Казалось, он, как магнит, притягивает стрелы. Когда его тело свалилось к подножию частокола, оно было так утыкано ими, что страшным образом напоминало дикобраза.
Чик Младший меж тем кончил свои приготовления — в руках его оказался глиняный горшок с крышкой, набитый порохом. Он поджег фитиль и швырнул его за частокол. Описав дымную дугу, самодельная граната разорвалась в самой гуще атакующих. Наступило полное замешательство. Враги толпой скрылись за деревьями.
— Картечь кончилась, — сказал Том Долсни. — Надо уходить!
— Конец, — сказал дель Марш и плюнул с яростью, потому что в плече его торчала стрела. Он вырвал ее и побежал прочь от частокола, подхватив раненую руку здоровой. Еще раньше к блокгаузу бросились женщины. Том, скорей по привычке старого канонира, чем по необходимости, заклепал обе пушки гвоздями и тоже, ругаясь, бросил свой пост. Я ушел одним из последних и, захлопнув за собой двойную дубовую дверь, заложил ее железной лапой засова.
Когда между нами и смертью оказались дубовая, усаженная гвоздями, в руку толщиной дверь и бревна стены, каждое с туловище мужчины, настало молчание. Наблюдатели приникли к окнам блокгауза и галереи, высунув из них дула ружей; женщины в молчаливом согласии образовали цепь, чтобы тушить огонь, если его снова принесут зажженные индейские стрелы. Молчание было тугое, словно сжатый кулак: раненые не смели стонать, старые люди, подперев ладонями головы, сидели молча, в позах смиренной готовности к худшему. Губы их двигались почти беззвучно, и слова шелестели, как листья:
«Во имя отца и сына…» — «Верую в тебя, вседержитель…» — «… ибо не ведают, что творят».
Роберт дель Марш, крепко прикусив губу, положил на тряпку барсучий жир и правой рукой сделал себе перевязку. Чик Младший стоял у тела брата; оперев подбородок о срез ружейного дула, он смотрел на мертвого жадно, вопросительно, точно ждал от него указаний. Том Долсни, приземистый хлопотун, наготовил пыжей и зарядов и деловито изучал помещение, как бы спрашивая себя, что же еще надлежит совершить. Ален Буксхинс успокаивал сурка, нежно прижимая его к животу. Джон де Холм молился.
— Почему не суются сюда краснокожие горланы? — выглянув в окно, удивился дель Марш. — Эге, они все еще чистят перышки: Чик здорово их подпалил!
— Проповедник помер, — сказал Чик. — Теперь некому произнести нужное слово. Брат мой — вот он бы мог…
— Так и быть, я скажу тебе нужное слово, — отозвался дель Марш. — Ступай-ка, брат Чик, в тот блокгауз, который горел, да посмотри, как там порох. Сделай фитиль из пеньки, промажь его салом хорошенько и от бочек проведи сюда. Вознесемся, братья, дружно. И скальпы свои захватим на небеса, и индейцев дюжину-другую. Как, Бэк, согласен вознестись?
— Идет, — сказал я. — Последний из нас подожжет фитиль. Отличный выйдет фейерверк.
— Да, — сказали в углу, — это правильно и мудро. Ибо так Самсон [156] в последний миг жизни унес с собой филистимлян [157].
Дети серьезно, блестящими глазами смотрели на взрослых. Мальчуган лет шести осведомился, не будет ли это больно. Его успокоили, и он затих. Одна из женщин заплакала: у нее на коленях уснула девочка. «Пусть я, — тихо сказала мать, — но дитя за что? Ведь не смыслит еще…»
— Надо о погибших сказать слово, — тревожился младший Чик. — Нехорошо же это. Кто-то должен о них сказать, пока мы живы.
Он все оглядывался, как бы в поисках оратора. Но ответил ему опять дель Марш: «Вот тебе верное слово: ступай к бочкам!» И Чик покорно ушел. А дель Марш попросил меня:
— Скажи хоть ты это слово, Бэк. Человек ты молодой, но сведущий. И, как оказалось, верный до глупости.
— О каждом скажи, — попросили женщины. — Каждый павший его достоин. Когда мы уйдем следом, кто-нибудь скажет и о нас.
