Я почти ничего не помню об этом вечере на Готерстонской ферме.
У меня сохранились только смутные воспоминания о гостеприимной встрече, обильном ужине, которым можно было накормить целую деревню на Востоке, восхитительно опрятной спальне, с единственным недостатком – ненавистным наследием наших предков: пуховой периной; о бессонной ночи, беспрестанном зажигании свечей и чувстве огромного облегчения, когда наконец взошло солнце и можно было встать.
Накануне я условился с Беттереджем, что зайду за ним по дороге в Коббс-Голл так рано, как мне будет угодно, что на языке моего нетерпеливого желания овладеть письмом означало: «Так рано, насколько возможно». Не дожидаясь завтрака, я взял с собой ломоть хлеба и отправился, опасаясь, не застану ли доброго Беттереджа еще в постели. К великому моему облегчению, он был, так же как и я, взволнован предстоящим открытием. Я нашел его уже одетым и ожидающим меня с палкой в руке.
– Как вы себя чувствуете сегодня, Беттередж?
– Очень нехорошо, сэр.
– С сожалением слышу это. На что вы жалуетесь?
– На новую болезнь, мистер Фрэнклин, моего собственного изобретения. Не хотелось бы вас пугать, но и вы, вероятно, заразитесь этой болезнью нынешним же утром.
– Черт возьми!
– Чувствуете ли вы неприятный жар в желудке, сэр, и прескверное колотье на макушке?.. Нет еще? Ну, так это случится с вами в Коббс-Голле, мистер Фрэнклин. Я называю это сыскной лихорадкой, и заразился я ею впервые в обществе сыщика Каффа.
– Ну-ну! А вылечитесь вы, наверное, когда я распечатаю письмо Розанны Спирман? Пойдем же и получим его.
Несмотря на раннее время, жена рыбака была уже в кухне. Когда Беттередж представил меня ей, добрая миссис Йолланд проделала церемонию, которой встречала (как я позднее узнал) только почетных гостей. Она поставила на стол бутылку голландского джина, положила две трубки и начала разговор словами:
– Что нового в Лондоне, сэр?
Прежде чем я мог придумать ответ на этот весьма общий вопрос, в темном углу кухни возникло странное видение. Худая, изможденная девушка с удивительно красивыми волосами, опираясь на костыль, проковыляла к столу, у которого я сидел, и устремила на меня исполненный ярости взгляд – казалось, я внушал ей отвращение, смешанное со жгучим интересом, и она смотрела на меня как завороженная.
– Мистер Беттередж, – сказала она, не спуская с меня глаз, – пожалуйста, еще раз назовите его имя.
– Этого джентльмена зовут, – ответил Беттередж (делая сильное ударение на слове «джентльмен»), – мистер Фрэнклин Блэк.
Девушка повернулась ко мне спиной и вдруг вышла из комнаты. Добрая миссис Йолланд, насколько помню, извинилась за странное поведение своей дочери. Я говорю это наугад. Внимание мое было всецело поглощено стуком удалявшегося костыля. Тук-тук по деревянной лестнице, тук-тук в комнате над нашими головами, тук-тук опять вниз по лестнице, а потом в открытой двери снова возник призрак, на этот раз с письмом в руке, и поманил меня из комнаты.
Я оставил миссис Йолланд рассыпаться в еще больших извинениях и пошел за этой странной девушкой, которая ковыляла передо мной все скорее и скорее с покатого берега. Она повела меня за рыбачьи лодки, где нас не могли ни увидеть, ни услышать жители деревни, и там остановилась и взглянула мне в лицо первый раз.
– Станьте сюда, – сказала она, – я хочу посмотреть на вас.
Нельзя было обмануться в выражении ее лица. Я внушал ей сильную ненависть и отвращение. Не примите это за тщеславие, если я скажу, что ни одна женщина еще не смотрела на меня так. Решаюсь на более скромное уверение: ни одна женщина еще не дала мне заметить этого. Такое бесцеремонное разглядывание человек может выдержать лишь до известного предела. Я пытался перевести внимание Хромоножки Люси на предмет, не столь ей ненавистный, как мое лицо.
– У вас, кажется, есть для меня письмо, – начал я. – Это то самое, что у вас в руках?
– Повторите свои слова, – было ее единственным ответом.
Я повторил свои слова, как послушный ребенок, затверживающий урок.
– Нет, – сказала девушка, говоря сама с собой, но все не спуская с меня безжалостных глаз. – Не могу понять, что нашла она в его лице. Не могу угадать, что услышала она в его голосе…
Она вдруг отвернулась от меня и устало опустила голову на свой костыль.
– Бедняжка! – произнесла она мягким тоном, который я впервые услышал от нее. – Погибшая моя подружка! Что ты нашла в этом человеке!
Она снова подняла голову и свирепо посмотрела на меня.
– В состоянии вы есть и пить? – спросила она.
Я употребил все силы, чтобы сохранить серьезный вид, и ответил:
– Да.
– В состоянии вы спать?
– Да.
– Когда вы видите какую-нибудь бедную служанку, вы не чувствуете угрызений совести?
– Конечно, нет. Почему должен я их чувствовать?
Она вдруг швырнула письмо мне в лицо.
– Возьмите! – с яростью воскликнула она. – Я никогда не видела вас прежде. Не допусти меня всемогущий снова увидеть вас!
С этими прощальными словами она заковыляла от меня так быстро, как только могла. Мне пришло в голову то, что подумал бы на моем месте всякий, а именно, что она помешана.
Придя к этому неизбежному выводу, я обратился к более интересному предмету – к письму Розанны Спирман. Адрес был следующий:
«Фрэнклину Блэку, эсквайру. Должна отдать в собственные руки (не поручая никому другому) Люси Йолланд».
Я сорвал печать. В конверте лежало письмо, а в этом письме бумажка. Прежде всего я прочел письмо:
«Сэр, если вам любопытно узнать, что значило мое поведение в то время, когда вы гостили в доме моей хозяйки леди Вериндер, сделайте то, что указано в памятной записке, вложенной в это письмо, – сделайте это так, чтобы никто не присутствовал при этом. Ваша нижайшая слуга
Розанна Спирман».Я взглянул на бумажку, вложенную в письмо. Вот ее копия слово в слово:
«Памятная записка. Пойти к Зыбучим пескам перед началом прилива. Идти по Южному утесу до тех пор, пока маяк на Южном утесе и флагшток на таможенной станции, которая находится выше Коббс-Голла, не сольются в одну линию. Положить палку или какую-нибудь другую прямую вещь на скалы, чтобы отметить линию, соединяющую маяк и флагшток. Позаботиться, делая это, чтобы один конец палки находился на краю скалы с той стороны, которая возвышается над Зыбучими песками, пощупать между водорослями вдоль палки (начиная с того ее конца, который лежит ближе к маяку), чтобы найти цепь. Провести рукой вдоль цепи, когда она найдется, до того места, где она свешивается по краю скалы вниз к Зыбучим пескам, и тогда потянуть цепь». Не успел я прочесть последние слова, подчеркнутые в оригинале, как услышал позади себя голос Беттереджа. Изобретатель сыскной лихорадки был окончательно сражен этой непреодолимой болезнью.
– Не могу больше выдержать, мистер Фрэнклин! О чем говорится в ее письме? Ради бога, сэр, скажите мне, о чем говорится в ее письме?
Я подал ему письмо и памятную записку. Он прочел письмо без особенного интереса. Но памятная записка произвела на него сильное впечатление.
– Сыщик говорил это! – воскликнул Беттередж. – С начала и до конца, сэр. Кафф утверждал, что у нее есть план тайника. Вот он! Господи, спаси нас и помилуй! Мистер Фрэнклин, вот тайна, сбившая с толку всех, начиная с самого знаменитого Каффа! Вот она, готовая и ожидающая, так сказать, только того, чтобы открыться вам! Сейчас отлив, сэр, это может увидеть каждый. Сколько еще времени остается до прилива?
Он поднял голову и увидел в некотором расстоянии от нас молодого рыбака, чинившего сеть.
– Тамми Брайт! – крикнул он во весь голос.
– Слышу! – закричал Тамми в ответ.
– Когда начнется прилив?
– Через час.
Мы оба взглянули на часы.
– Мы можем обойти кругом берег, чтобы пробраться к Зыбучим пескам, мистер Фрэнклин, – сказал Беттередж, – у нас остается довольно времени для этого. Что вы скажете, сэр?
– Пойдемте.
С помощью Беттереджа я скоро нашел место, где сливались в одну линию маяк и флагшток. Руководствуясь памятной запиской, мы положили мою палку в указанном направлении так прямо, как только могли на неровной поверхности скалы, а потом опять взглянули на наши часы.
До начала прилива оставалось еще двадцать минут. Я предложил переждать это время на берегу, а не на мокрой и скользкой поверхности скалы. Дойдя до сухого песка, я приготовился уже сесть, как Беттередж, к великому моему удивлению, вдруг повернулся, чтоб уйти от меня.
– Почему вы уходите? – спросил я.
– Загляните в письмо, сэр, и вы сами поймете.
Взглянув на письмо, я вспомнил, что мне надлежало сделать это открытие одному.
– Тяжеленько мне оставлять вас одного в такую минуту, – сказал Беттередж. – Но бедняжка умерла ужасной смертью, и я чувствую себя обязанным, мистер Фрэнклин, исполнить ее последнюю просьбу. Притом, – добавил он значительно, – в письме ничего не говорится о том, чтобы вы держали свое открытие в тайне. Я пойду в еловый лесок и подожду вас там. Не медлите слишком долго, сэр. С такой болезнью, как сыскная лихорадка, при подобных обстоятельствах не так-то легко совладать.
