Денис дурашливо помахал рукой, стараясь преодолеть внезапно возникшее чувство жалости, которое никак ему сейчас не поможет:
– Физкультпривет!
– Деня!.. – укоризненно посмотрела на него Оксана.
– Понял, мигом исправлюсь. Слушай, я все хотел спросить, – слегка дотронулся он до жесткого кружева, – а какой смысл в таких трусах? Не греют, трут небось… – Заметив жалкий взгляд Оксаны, он осекся. – Да, но зато… ммм… элегантно… Гм… пойду-ка я душ приму. Тебе идет с хвостиком, кстати…
Оксана улыбнулась и машинально поправила высокий маленький хвост, в который собрала волосы. Ее рука задержалась на гранатовом колье в белом золоте, тускло поблескивавшем на бледной рыхловатой шее.
– Спасибо. Очень красиво, спасибо.
Денис кивнул:
– Носите, не забывайте меня… Приходите порыдать в случае чего… на могилку…
Оксана смотрела вслед мужу, как он аккуратно прикрыл ее дверь, не уверенная, зайдет ли он к ней после душа.
Денис чувствовал себя ужасно. Лишь бы Оксанка ничего не поняла – про эту самую жалость в первую очередь… Он залез на табурет в ванной. Где-то здесь должен быть тот журнал, он его в прошлый раз засунул за шкаф, кажется…
… Ведь она его на самом деле любит. Всю долгую и не очень веселую совместную жизнь. Вот такого, как он есть. И не бросает. Значит, все прощает. Борется за него, как может. И ради него старается. Ведь давно могла бы прогнать его, если бы не любила. Заменить мальчиком с тугими мышцами и животным желанием каждый день иметь женщину.
Да где же он, этот чертов журнал… Неужели домработница нашла и переложила… А еще хуже – Оксанка на-ткнулась, стыда не оберешься… Черный табурет с лакированными ножками пошатнулся, и Денис чуть не упал, стараясь подальше залезть рукой за подсвеченный шкафчик. Вот он, застрял в выемке.
Денис с облегчением слез с табурета, пнул его подальше от себя – почему-то его раздражал черный с золотом декор большой ванной комнаты, казался стилем похоронного бюро. Ампир, не ампир… Какая разница, как назвать, если тошно становится…
Он сел на пол. В руках он держал вожделенный журнал: на каждой глянцевой страничке – по сладкой девочке, а то и по две, снятых хорошо, в мельчайших подробностях. Сейчас он откроет и увидит каждый волосок, каждую складочку… Девочки бесстыжие, гладенькие, сильно и красиво накрашенные, то в обнимку друг с другом, то в самых откровенных, отчаянных позах… Но перед глазами все стояла Оксана с хвостиком, с надеждой глядящая ему в глаза. Стояла и мешала ему. Потому что некстати думать сейчас, что во всем виноват только он, что все ее завихрения появились, потому что некуда больше спрятаться от одиночества…
Денис бросил журнал на пол, достал из шкафа две баночки, досадливо вздохнул, прочитав названия, и взял трубку внутреннего телефона.
– Оксан, не спишь? Молодец… Вот тут пилюли… читаю: с сушеными семенниками козла… Это для меня? Ага, понял. А если три? Ну ясно… – Денис заставил себя засмеяться. – А вот еще одна – с ядом… сейчас… шафрановой кобры! Это для тебя? Понял, не дурак. По две? Ладно. Ну ты не спи…
Повесив трубку на стену, он насыпал себе в ладонь пилюли, с сомнением проглотил их, запив водой из-под крана, уселся поудобнее на полу и снова взял журнал.
– Да-а… Крэйзи энд секси… Вот кто из нас, интересно, крэйзи, а кто секси… – Он стал листать журнал. – Секси… секси… Это точно не я… Так, где тут у нас такая плохая черненькая девочка со сладкими, упругими ножками?
Вот она, эта девчонка с маленькой, круглой, неразвитой грудью… Безобразная картинка… Он еще не стал ее рассматривать в деталях, оставил как раз для такого случая. Но почему-то сегодня вид натруженных, дряблых половых губ этой вроде совсем юной метиски, ее вывороченный влажный рот вызвал у него лишь отвращение.
Он достал из небольшого бара бутылку, плеснул себе виски. Потом, поколебавшись, добавил еще, выпил. И тут же вздрогнул от тихого стонущего звука. Через мгновение Денис понял – Оксанка включила буддийскую музыку для создания «атмосферы». Он взял со стены трубку.
– Слушай, выключи эту волынку, а?
– Тебе не нравится? По-моему, это стимулирует и расслабляет…
– Одновременно? Бред какой-то… И потом… Этот их азиатский музыкальный строй с восьмыми долями тона мы воспринимаем как фальшь.
– Кто «мы»?
– Европейцы, – вздохнул Денис и сам засмеялся.
– Вот именно. Просто индийская музыка стимулирует половую активность на уровне подкорки. Ты просто слушай, ни о чем не думай.
– Ага. Ну ладно. А ты что делаешь?
– Читаю.
– Нагорную проповедь?
– Нет, детектив. «Как я отравила мужа».
– Ясно. Я приду, Оксанка. Не спи.
Денис с трудом приспособил на рычаг трубку, которая никак не хотела держаться на месте, взял с полки горсть палочек для ушей, заткнул по три в каждое ухо, сел обратно на пол, закрыл глаза. Слышно, все равно слышно. Он постарался вслушаться в текущую, неостановимую, плачущую мелодию. Стал даже подпевать. Внезапно почувствовал резкий сильный спазм. По пищеводу поднялся жгучий комок, пустой желудок изверг из себя полстакана виски вместе с нерастворившимися пилюлями.
Денис отбросил журнал, вытерся о ножное полотенце, висящее внизу у ванны. Переполз к черному биде, включил воду и сунул голову в фонтанчик. «Генитально-подмывальный фонтан», – сочинил он на ходу, но в кои веки раз от собственного остроумия ему не стало легче.
Она там ждет – маленькая, растерянная, вмиг теряющая все свое напускное чванство, когда никто ее не видит, уж он-то это знает. Недавно он смотрел на нее, уснувшую, не дождавшуюся его, и ему вдруг захотелось взять ее на руки и покачать, побаюкать – уставшую, столько раз обманутую, несчастную и некрасивую во сне… И сейчас она опять ждет, а он валяется в собственной желчи, мордой в биде, пьет воду из подмывального фонтана и не может мобилизоваться, чтобы исполнить свой долг. Странно… Кто и когда так это сформулировал? Почему долг-то? Наслаждения вроде не пропагандируются религиозной моралью, а о продолжении рода речь не идет… Может, лучше поговорить с Оксанкой об этом? Вот прямо пойти и поговорить? Может, ей это интересней будет, чем… Для кого она сейчас нарядилась и ждет его? Для себя? Или для него? Думает, как ему лучше сделать? А ему лучше уже не будет, это точно. Справится он сейчас со своей слабостью или не справится, это ничего не исправит.
Денис откинулся назад, прислонился к стене. В огромном зеркале напротив он увидел себя. Выдернув из ушей палочки, торчавшие, как антенны инопланетянина, он с тоской стал смотреть на свое скрюченное отражение в затемненной зеркальной стене, подпевая заунывной мелодии:
– Не-е-е-е мо-о-о-гу-у-у… – Обессиленный, он все же стал делать характерные индийские танцевальные движения руками, вытянув вперед указательные пальцы. – Не-е-е… хо-о-чу-у… ни-и-че-е-го-о… во-о-об-ще-е-е…
