Старуха медленно опустила свою спицу.
— Да, верно, — прошептала она. — Проходи. Однако он остался на месте. Сердце его теперь неслось вскачь, но больше уж не от страха.
— У меня есть одно желание, — заявил он.
— Ну, одно-то желание всегда найдется, — буркнула старуха.
Кевин сказал:
— Светлы мои волосы, и светла моя кровь. И кровь свою когда-то принес я в жертву в Парас Дервале, далеко отсюда и не сегодня.
Он ждал, впервые заметив, как переменилось выражение ее глаз. Они, казалось, вернули отчасти свою прежнюю ясную голубизну; а потом — но, возможно, этот оранжевый свет вокруг сыграл с ним какую-то шутку — ему показалось, что спина старухи распрямляется!
Той же спицей она указала ему куда-то в глубь пещеры. Неподалеку, у самого порога, Кевин увидел предметы, предназначенные для жертвоприношения: плоховато отполированный кинжал и грубоватую каменную чашу для жертвенной крови. Это были очень древние предметы, здесь находилась самая сердцевина мироздания. Рядом он заметил еще какой-то каменный столб, довольно высокий, ему по грудь; он торчал из каменного пола и завершался не обычной округлой вершиной, а вытянутым и чуть кривоватым крестом. Рядом с жертвенником и стояла та каменная чаша, немногим больше обыкновенной чайной чашки. Когда-то у этой чаши было две ручки, но одна давно отбилась. Никаких украшений; простая и грубая чаша была исключительно утилитарна, и Кевин даже предполагать не смел, насколько это древний сосуд.
— Проходи, — повторила карга.
Он подошел к камню и осторожно поднял с пола чашу. Она оказалась очень тяжелой. И за эти мгновения ему снова вспомнилось огромное множество вещей; воспоминания пришли к нему откуда-то из прошлого и светили, точно огни долгожданной пристани на далеком берегу или огни родного города, когда на него оглянешься ночью с заснеженного холма.
Он чувствовал себя отчего-то очень уверенно. Ловким неторопливым движением он наклонился над жертвенным камнем и прильнул щекой к кресту. Едва ощутив боль и поймав падающие капли крови в чашу, он услышал сзади какой-то вой и улюлюканье. Это были дикие вопли радости и печали, слившиеся воедино и то затихавшие, то снова усиливавшиеся, и он почувствовал, что обретает наконец свою истинную силу.
И обернулся. Старуха встала. Глаза ее теперь стали ярко-голубыми, одеяние — белоснежным. Волосы тоже были белы как снег, а пальцы — тонки и изящны. Жемчужные зубы, алые губы и легкий румянец на щеках, и Кевин понял, что это румянец страсти.
И он снова сказал ей:
— У меня есть одно заветное желание.
Она засмеялась. Нежным, всепрощающим, теплым смехом матери, что склонилась над колыбелью своего младенца.
— О, Возлюбленный Сын мой, — сказала она. — О, Лиадон! Добро пожаловать, Лиадон, Возлюбленный Сын… Майдаладан. Она непременно будет любить тебя! — И Хранительница Порога, теперь уже в обличье постаревшей, но все еще очень красивой женщины, слегка коснулась пальцем его все еще кровоточившей раны, и он ощутил кожей ее благодатное прикосновение, и кровь сразу перестала течь.
Она привстала на цыпочки и поцеловала его в губы. Желание охватило его, захлестнуло, точно приливная волна при сильном ветре. И он услышал ее слова:
— Двенадцать столетий прошло с тех пор, как я в последний раз предъявляла свои права на это жертвоприношение, которое должно быть совершено по собственной воле жертвующего!
В глазах у нее стояли слезы.
— А теперь ступай, — сказала она. — Скоро полночь, Лиадон. Ты и сам знаешь, куда идти: ты помнишь. Излей же эту чашу и воплоти свое заветное желание, о Возлюбленный Сын мой. Она, конечно же, будет там. Ради тебя она примчится, точно на крыльях, как это было, когда самый первый кабан отметил самого первого из ее возлюбленных. — Изящные длинные пальцы уже раздевали его.
Страсть, мощная волна невиданной дотоле страсти. И пробудившееся в нем могущество вздымало и вздымало эти волны, и они, набегая на невидимый берег, опадали клочьями пены, как прибой. Не говоря более ни слова, он повернулся, действительно отлично помня дорогу, пересек огромный подземный зал, неся свою кровь в каменной чаше, как талисман, и подошел к самому краю расщелины у дальней стены.
Нагой, каким он был во чреве матери и вышел оттуда, стоял он над бездонной пропастью, теперь уже не позволяя своим мыслям возвращаться назад, к утраченным ценностям прошлого. Напротив, он всем своим существом повернулся навстречу тому единственному и заветному своему желанию, тому единственному дару, который он жаждал получить от Нее, и вылил свою дымящуюся кровь прямо в черную дыру в полу, призывая Дану, умоляя ее выйти к нему из чрева земли во имя Майдаладана.
В зале за спиной совершенно померк тот оранжевый свет. И он, стоя в кромешной темноте, уверенно ждал, ощущая в себе столько силы и столько желания, словно вся его жизнь собралась в одну точку и готова была упасть туда, в эту расщелину Дан Мора. Майдаладан. Заветное желание. Белый кабан. Его собственная кровь. Серый пес на снегу у входа в пещеру. Полная луна. Все его ночи любви и восхождения по бесконечным виткам страсти. И теперь только одно.
И она пришла. И это было больше всего на свете.
Она пришла, она была здесь ради него, парила во тьме над расщелиной.
— Лиадон, — прошептала она, и ее чуть хрипловатый от сдерживаемой страсти голос зажег в его душе настоящий пожар. И она, как бы придавая этой страсти окончательную форму, ибо она любила его прежде и еще долго будет любить его, снова прошептала: — Кевин! О, иди же ко мне, дорогой!
И он бросился к ней.
И она действительно оказалась там, и ее руки обнимали его в темноте, и она говорила, что он принадлежит только ей, только ей одной, и на какое-то мгновение ему показалось, что они плывут в воздухе, а затем началось долгое падение — вместе. Ее ноги были переплетены с его ногами, он ласкал ее грудь, целовал ее губы, ее живот, ее бедра, чувствуя, что под его поцелуями она раскрывается, точно чашечка цветка; чувствовал себя диким, неистовым и проник в нее, и они упали куда-то, где не было света, не было стен. Из ее уст вылетали какие-то слабые страстные стоны, когда она целовала его. А он входил в нее и слышал ее страстную песнь любви, слышал свое собственное отрывистое дыхание, чувствовал, как над ними собирается гроза, и знал, что это и есть главное его предназначение в жизни, и слышал, как Дана произносит его Истинное Имя и все прочие его имена, известные во всех других мирах, и сладострастно взрывался, проникнув в самые ее глубины огнем своего семени. И она сгорала в пламени страсти, она вся светилась, она была раскалена добела, и все это сделал с ней он, и в отблесках этой пламенеющей любви он заметил, как земля понемногу приподнимается, чтобы забрать его, и понял, что пришел домой, что наступил конец его странствиям, конец страстным неутоленным желаниям — и тогда земля бросилась ему навстречу, и каменные стены растаяли вокруг них, источая слезы, но в сердце у него не было никаких сожалений, только очень много любви, ощущение собственной силы и светлой надежды, ощущение исполненного желания — и лишь одна печаль, лишь одна забота омрачила те последние полсекунды, когда земля наконец встретила его и приняла в свои объятия.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
