выкладывай! — поддержал Уолли. — Бросаешься серьезными обвинениями, так обоснуй их, а мы послушаем. Скажи хоть что-нибудь толком!
— Если вы спросите меня… — начал Гобл, наполнив наконец опустошенные легкие.
— Не спросим, — перебил Уолли. — Ты тут ни при чем… Ну, — повернулся он к Отису, — мы ждем с нетерпением!
Пилкингтон нервно сглотнул. Подобно большинству простаков, на ошибках которых жиреют хищники нашего мира, он терпеть не мог признаваться, что его облапошили. Куда приятней выглядеть хитрецом, который знает ходы и способен за себя постоять.
— Майор Сэлби, — начал он, поправляя очки, которые от сильных чувств съехали на кончик носа, — пришел ко мне в прошлом месяце и предложил основать компанию, чтобы мисс Маринер могла сделать карьеру в кинематографе.
— Что?! — воскликнула Джилл.
— Да-да, в кинематографе, — повторил Пилкингтон. — Майор Сэлби спросил, не желаю ли я вложить в дело свой капитал. Я все тщательно продумал и решил, что проект меня устраивает. Я… — Он снова сглотнул. — Я выписал ему чек на десять тысяч долларов.
— Ну и осел! — хохотнул Гобл, но поймал взгляд Мейсона и вновь утих.
Пальцы Пилкингтона суетливо потянулись к очкам.
— Может, я поступил и глупо, — визгливо возразил он, — хотя был вполне согласен потратить эти десять тысяч на оговоренную цель… но когда они возвращаются ко мне в обмен на очень ценную часть моей собственности… Мои собственные деньги — и ими же мне платят! Это же… — Он задохнулся от возмущения. — Мошенничество, преднамеренное мошенничество!
Сердце у Джилл налилось свинцовой тяжестью. Она не сомневалась ни минуты в правдивости истории Отиса — фирменное клеймо дяди Криса, вплетенное в ее ткань, ясно проступало всюду. Была бы уверена не больше, даже поведай все это дядюшка собственной персоной.
Все та же проказливость, та же благодушная бесцеремонность в трогательном стремлении сделать ей добро за счет других, какие побудили его — если такое можно сравнивать — отправить Джилл к незадачливому дяде Маринеру в Брукпорт под видом богатой наследницы, питающей интерес к недвижимости.
Уолли Мейсон, впрочем, пока не сдавался.
— А чем ты можешь доказать… — начал он.
Джилл решительно покачала головой.
— Это правда, Уолли! Я слишком хорошо знаю дядю Криса. Никаких сомнений!
— Но, Джилл!..
— Посуди сам, где еще он мог раздобыть деньги?
Воодушевленный такой поддержкой, Пилкингтон вновь подал голос:
— Он жулик, жулик! Ограбил меня! Он и не собирался учреждать никакую кинокомпанию! Все продумал, чтобы…
— Мистер Пилкингтон! — Оборвав поток обвинений, Джилл устало заговорила, преодолевая сердечную боль:
— Мистер Пилкингтон, если то, что вы говорите, — правда, а я боюсь, сомнений тут быть не может, мне остается лишь одно — вернуть вам вашу собственность. Так что поймите, пожалуйста: все остается как было. Считайте, что дяде моему вы ничего не давали. Десять тысяч при вас и пьеса тоже — говорить больше не о чем.
Смутно осознавая, что финансовая сторона более-менее урегулирована, Пилкингтон все же не мог избавиться от чувства, что над ним совершено насилие. Ему хотелось еще многое высказать о дядюшке Крисе и его привычках вести дела.
— Да, но я не думаю, что… Все это прекрасно, но я еще не закончил…
— Закончил! — оборвал его Уолли.
— Говорить больше не о чем, — повторила Джилл. — Мне очень жаль, что все так вышло, но теперь вам больше не на что жаловаться, правда? Доброй ночи!
Развернувшись, она поспешила к выходу.
— Нет, еще не все! Постойте! — крикнул Пилкингтон, схватив Мейсона за рукав.
Его терзала горькая обида. Неприятно когда одет, а пойти некуда, но еще хуже, когда переполнен словами, а сказать их некому. Он мог еще битых полчаса говорить о дяде Крисе, а ближайшая пара ушей принадлежала Мейсону.
Однако тот оказался не в настроении выслушивать излияния обиженного и, отпихнув его, помчался следом за девушкой. Ощутив себя брошенным, Пилкингтон побрел в объятия продюсера, который уже совсем оправился и был готов к дальнейшим переговорам.
— Попробуйте сигару, — предложил Гобл, — хорошая. А теперь к делу, и давайте-ка без лишних слов! Хотите двадцать тысяч?
— Не хочу! — затравленно выкрикнул Пилкингтон. — Даже за миллион не продам! Хотите меня облапошить? Вы тоже мошенник!
— Конечно, само собой, — добродушно кивнул Гобл. — Однако шутки в сторону! Допустим, я подниму до двадцати пяти? — Он ласково взял Пилкингтона за лацкан пиджака. — Для такого доброго малого мне ничего не жалко. Двадцать пять тысяч! Ну как?
— Никак! Отпустите меня!
— Ну-ну, вы же разумный человек! Стоит ли так нервничать? Попробуйте хорошую сигару…
— Да отстаньте вы со своей хорошей сигарой! — заорал Пилкингтон и, вырвавшись, зашагал журавлиными шагами к выходу со сцены.
Гобл проводил его угрюмым взглядом, ощущая тяжесть на сердце. Судьба была явно неблагосклонна к продюсеру. Не суметь надуть даже такого пустоголового дилетанта! Что же дальше — бесславный конец карьеры? Он печально вздохнул.
4
Уолли нагнал Джилл уже на улице, и они взглянули друг на друга в свете фонаря. В полночь 42-я Западная — тихий оазис, безмолвие и безлюдье.
Джилл была бледна и запыхалась от быстрой ходьбы, но все же выдавила улыбку.
— Вот так, Уолли… Недолго длилась моя деловая карьера.
— Чем же ты займешься теперь?
Джилл окинула взглядом улицу.
— Не знаю… подыщу что-нибудь.
— Но…
Она внезапно потянула его в темный проулок, ведущий к служебному входу соседнего с «Готэмом» театра. Мимо промелькнула долговязая тощая фигура в пальто и цилиндре.
— Вряд ли я перенесла бы новую встречу с Пилкингтоном, — объяснила Джилл. — В том, что случилось, нет его вины, и он во всем прав, но мне больно, когда оскорбляют дядю.
Уолли и сам мог немало добавить к словам Отиса о дядюшке Крисе, однако благоразумно воздержался.
— Думаешь, Отис все же прав? — вздохнул он.
— Несомненно. Бедный дядя Крис! Он чем-то похож на Фредди, тоже хочет как лучше, а получается…
Джилл печально умолкла. В наступившей тишине они вышли из переулка и зашагали по улице.
— Куда ты сейчас? — спросил Уолли.
— Домой.
— А где дом?
— На 49-й, там сдаются комнаты.
Воспоминание о развалюхе, где обитала Джилл на гастролях в Атлантик Сити, пересилило сдержанность Мейсона.
— Джилл, — воскликнул он, — ну так же нельзя! Извини, но я должен сказать… Я хочу позаботиться о тебе! Зачем жить в таких условиях, когда… Почему ты не позволяешь мне?..
Он осекся, сознавая, что Джилл не из тех, кого можно завоевать словами.
В молчании они дошли до Бродвея, шумного от ночного потока машин, пересекли его и вновь погрузились в тишину на другой стороне.
— Уолли… — заговорила наконец Джилл, глядя прямо перед собой. В голосе ее звучала тревога.
— Да?
— Уолли… ты женился бы на мне, понимая, что не один на
