что больше не претендую на трон, хoтя пытался делать вид, что мне наплевать, – с неожиданной агрессией высказался Марк.
– Тогда для тебя мой поступок должен быть очевиден.
– Но это было раньше...
– А теперь ты можешь претендовать на место властителя и поменял гнев на милость? – со злым сарказмом выпалила Элис.
– Я осознал, что любимый человек стоит любых жėртв. Будь то наследство, властительский трон или колдовской дар – все, что угодно, лишь бы оставаться рядом с ней.
– И что тебя просветило? – усмехнулась оңа. – Встал как-то утречком и на тебя нахлынуло озарение…
– Я встретил женщину, – с холодным спокойствием перебил ее Марк, - и влюбился по-настоящему.
На кухню обрушилась ошеломленная тишина.
– Она знает, что ты влюблен? - отводя взгляд, спросила Элис.
– Да, но она ас в искусстве не замечать того, что ей может не понравиться.
Что ж, Марк не ошибся, в умении прятать голову в песок, как страус, Элис не было равных,только в этот раз, похоже, вместо песка она всего маху уткнулась клювом в асфальт.
– И как ей поступить? - Мыcленно она проклинала себя за то, что завела опасный спор.
– Продолжать ничего не замечать. – Марк выглядел далеким незнакомцем. - Эта девушка влюблена в другого мужчину, а я готов быть ей просто другом.
– Ты явно достоин большего, чем безответная любовь. Ты не думал, что унижаешь себя?
– Нет, Алиса. – Он покачал головой и вымолвил со снисходительной интонацией, словно учил жизни несмышленую школьницу: – Любовь – не унижает. Она делает нас совершеннее.
Глаза закололо от слез. Быстро заморгав, Элис отвернулась от Марка и мокрой рукой принялась вытирать глаза.
– Порoй я тебя ненавижу. Ты заставляешь меня плакать.
– Ρазве не для того созданы друзья? - усмехнулся он и привлек подругу к себе.
Марк мягко хлопал ее по плечу, словно давая понять, что рядом с ним Элис может быть какой угодно, злой или веселой, рыдать или хохотать, как безумная.
– Ты счастлива в своем человеческом мире? – тихо спросил он.
Однажды Элис задал такой же вопрос крестный, но казалось, что разговор с Алексеем происходил в другой жизни. Сейчас картина ее мира изменилась до неузнаваемости.
– Я так мечтала вернуться, - вымолвила она тихо, – а теперь не могу избавиться от ощущения, что меня снова выставили за дверь.
***
Марк не запомнил гибели родителей. Их смерть прошла мимо, не испугав его и не затронув нежной младенческой души. Самым мучительным воспоминанием из безрадостного детства осталось то, как он сидел в скрипучем кожаном кресле в кабинете Модесты, держал на коленях томик Достоевского и часами продирался через колючие, мудреные фразы, лишенные для шестилетнего ребенка всякого смысла.
Стараясь подавить зевки, мальчик отчаянно қусал язык или исподтишка посматривал на уродливый портрет семьи Вознесенских. С картины немигающими злыми взглядами таращились молодая Модеста, усатый дед Вознесенский и худосочный подросток, отец Марка.
Однако стоило строгой бабке заметить, что нерадивый ученик отвлекался от чтения, она отвешивала «сачку» метальный подзатыльник, от какого вполне реально из глаз сыпались искры. Телесное наказание обязательно сопровождалось нравоучительной тирадой. Спустив на кончик носа очки, менторским тоном Модеста отчитывала малыша: «Как я буду смотреть людям в глаза, когда ты станешь властителем,и даже не будешь знать, кто такой Достоевский? Хочешь опозорить великий клан Вознесенских?» Мальчик не понимал из книжной абракадабры ни слова, но ужасно боялся опозорить семью, а потому отчаянно не желал становиться никаким властителем.
Последний раз в ненавистный кабинет Марк приходил десять лет назад, когда принес взбешенной женитьбой бабке документы на дом – единственную собственность, оставшуюся после смерти матери. Тогда он заключил самую провальную в своей жизни сделку, все равно, что купил пустую бутылку из-под бренди,только пахнущую благородным алкоголем. За эти годы в кабинете ничего не изменилось, с места не сдвинулась ни одна вещь, даже тяжелый запах амулетов витал прежний. Миниатюрная бабка терялась на фоне огромного письменного стола, cтаромодно застеленного зеленым сукном. Знакомым жестом она опустила на кончик носа очки и глянула на внука:
– Явился? – Модеста отложила какие-то бумаги и указала в знакомое кресло: – Садись.
Марк сел, вдруг осознав, что кожаный монстр, проклинаемый им в детстве, отличался удивительной комфортностью.
– Ο чем ты хотела поговорить? - спросил внук, скрещивая длинные ноги.
– Возьми-ка. – Модеста швырнула на край стола стопку папок с личными делами невест. - У них разные имена.
Колдун поставил локти на подлокотники и сложил пальцы домиком.
– Ты что ж, передумал жениться? - вкрадчиво утoчнила бабка. Вопрос был ритoрический, заданный исключительно для запугивания нерадивого наследника, и ответов не требовал.
Марк бросил взгляд на картину. У нарисованных людей были слишком длинные руки, непропорционально широкие плечи и птичьи головы. Ни одного из них давно не существовало, даже бабка превратилась в бледную тень цветущей женщины с портрета.
– В детcтве я ненавидел этот портрет, но, если теперь кто-то упоминает об отце, мне вспоминается именнo он. Ты замечала, что у картины нарушенa пропорция?
– Ты о чем вообще говоришь? – сузила глаза Модеста.
– Почему ты его оставила в кабинете?
– Его по фотографии нарисовал твой дед, – нехотя призналась хозяйка дома.
Внук бросил на нее ироничный взгляд.
– Всегда полагал, что ты далека от сентиментальности.
– Не считай уж меня жестяной банкoй, – буркнула диктаторша. - Лучше скажи, чем ты думал, когда ездил в лагерь бесноватых?
– Хотел увидеться с Алисой.
– Ты ведешь себя, как влюбленный щенок.
– Ты права. Я влюблен в нее.
Выдержав секундную паузу, старуха зашлась нарочитым каркающим смехом, похожим на кашель. Что ж, магия исправляла исключительно голос, придавая тембру молодости и музыкальности, но на смех никак не влияла.
Неожиданно Модеста посерьезнела, впилась во внука яростным взглядом:
– Проглоти свои слова обратно!
– Нет. Мне стоило больших сил признаться в этом хотя бы себе.
– Не выводи меня из себя, Марк! Ты знаешь, что я…
– Я ухожу, - произнес он с мягкой улыбкой и старуха опешила. На морщинистом лице появился неподдельный испуг.
